Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

страшно. Через пару недель, потолкавшись на катране, Зелёный успокоился. Дошли слухи, что в лесу убили Тихомирова и других инженеров. Кто? За что? Чёрт знает. Про кладовщика со старухой вовсе не было слышно. Они мелькнули и сгинули, будто не жили вовсе.

– Легавые не пронюхали, – постановил Лабуткин, когда друг поделился с ним последними сведениями. – Если по горячим следам на нас не вышли, значит, и не найдут.

Он и сам перестал бояться всякого шороха во дворе. Лабуткин исправно ходил на работу, не прогуливая и не опаздывая. А после разговора с Зелёным достал из сарая ботинки Костромского, начистил их гуталином и отправился на Охтинский химический комбинат. Он больше не находил на дороге монеток.

Сменщик Лабуткина был лет на пять постарше, такой же легкотрудник. На правой руке у него четыре пальца были заровнены пеньками возле ладони – до теплотрассы работал в металлическом цеху на гильотине. Фамилия его была Портнов.

Это был отчаявшийся малый, плюнувший на себя и опускающийся. Сегодня Лабуткин застал его небритым, нечёсаным и мятым, будто он и не уходил никуда, спал и пил на работе.

Нелюдимый обычно, Портнов задержался посидеть. На химическом комбинате ему нравилось больше.

В кондейке было уютно. Тускло светила сороковаттная лампочка. Слоями плавал голубой табачный дым. На старом канцелярском столе лежали журналы учёта и огрызки карандашей, стояла побуревшая от чая железная кружка и банка для окурков. Табурет и топчан у стены дополняли котельный интерьер. В углу возле розетки притаилась самодельная электроплитка – в бетонном полу выдолблены извивы, в них уложена нихромовая спираль. Чего-чего, а тепла и тока в котельной химкомбината имелось в достатке. Не было только тараканов. Жрать им тут было нечего.

На стене висела коробка пожарной тревоги. Напротив – белый шкафчик с красным крестом. В нём хранился бинт, жгут и банка йода, а изнутри на дверке – зеркальце! В дальнем углу стояла швабра и ведро с тряпкой.

Портнов сидел на топчане, свесив голову. Курил, стряхивал пепел и плевал на пол.

– Останешься ночевать? – спросил Лабуткин.

– Посижу, – не сразу ответил Портнов. – Не буду тебе мешать.

Когда Лабуткин вернулся с обхода, сменщик всё сидел, только теперь между ног у него стояла банка, в которой белел засыпанный пеплом комок папиросной пачки.

– Куревом не богат? – угрюмо спросил Портнов.

– Угощайся.

На работу Лабуткин предусмотрительно брал папиросы «Братишка», чтобы не светить достатком. Дома они с Машей курили только самый высший сорт – «Казбек» и «Сафо».

Сменщик ухватил пачку искалеченной правой рукой, прижав большим пальцем к ладони. Ногтями левой выцарапал мундштук.

Лабуткин ему позавидовал.

Чиркнул зажигалкой, протянул. Закурил сам. Опустился на табуретку. Сидели, дымили.

В компании такого же, как он, легкотрудника, в тёплом смраде комнатки обходчиков Лабуткин чувствовал себя в шубу облачённым. Здесь, под землёй, возникала иллюзия защищённости от невзгод, которые остались на поверхности, во внешнем мире. И хотя они никуда не девались, а поджидали там – пока не вылезешь к ним, не накинутся.

– Жена у меня была, – заговорил неожиданно Портнов.

Лабуткин выпрямился на табуретке, оперся спиной о край стола. Прежде сменщик о себе не рассказывал. Обменялись при знакомстве печальными историями, как здесь оказались, да и только. А тут у Портнова случился пробой на откровение.

– Год минул, а всё поверить не могу, – продолжал он глухим голосом. – Сам себя рубанул, получается. Руку не отдёрнул вовремя. Всё ведь понимал, видел, а стоял, как заснул. Это от однообразности получается. Заготовку сунул, руку убрал, нож опустил, деталь вынул. Сунул-вынул, сунул-вынул, сунул – руку не убрал. Не у меня одного в цеху пакши поровненные. Но у тех они что-то держат, а я под корень оттяпал. Даже метлу не прихватить, а то бы я уборщиком больше получал.

– Долго в больнице лежал? – с пониманием поинтересовался Лабуткин, чтобы сочувствие проявить и разговор поддержать; молчать, когда речь зашла о наболевшем, не хотелось.

– Месяц. Потом на амбулаторное выписали. Я обрадовался, думал, с женой веселей. Ага, наивный. Кому я такой нужен? У меня брат жену увёл. Представляешь – брат!

– Младший? – спросил Лабуткин.

– Старший. Он-то сам разошедши, у мамки живёт, а я у тёщи. Он раньше к Любке приглядывался, да знал, что я рожу расколочу. За мной не заржавеет. Я отца бил. А теперь что я ему одной левой?

Портнов дожёг табак, вопросительно посмотрел. Лабуткин протянул пачку. Сменщик прикурил от тлеющего бычка, бросил окурок в банку, сплюнул туда же и попал – аж зашипело. Продолжил с горечью:

– Я пока лечился, вроде было ничего. Навещали. Мать, Любка, тёща. Брат, сука, не приходил, но я и не удивлялся – мужики больниц не жалуют. Не заметил ничего, люди как люди. А они сговорились меня не расстраивать, чтобы раньше времени не сбежал. Да и самим, тварям, определиться надо было. То, сё, сладится – не сладится. Возвращаюсь я домой, а тёща ставит перед фактом, что Любка к Петьке ушла и живёт с ним открыто, все соседи знают. Я аж присел на койку. Думал, упаду. Потом выслушал, как оно есть, тёща у меня хорошая. Встал, пошёл в осиное гнездо. А Петька только с работы. Любку как увидел, что ж ты, сука, говорю. Петька меня со двора. Я на него кинулся. Начали драться. Да что я с одним кулаком… Он меня три раза с ног сбивал. Я поднимался, он опять. Лежи, говорит, а я встаю. Наконец надоело ему. Повалил, сапогом на здоровую руку наступил и спрашивает – хочешь, пальцы отрежу? Будешь с одними большими, как клешнями, всё делать. Я говорю, хватит. Он – отдашь тогда жену? Я его больной рукой по ноге зачал бить, но не сбил. Он рассвирепел, ножик раскрыл, собрался мне пальцы резать. В последний раз спрашиваю, рычит, отдашь жену или нет? Я понял – отрежет, он с катушек слетел, я его таким знаю. Забирай, говорю.

– Отдал? – спросил Лабуткин.

– Отдал жену.

– И как вы теперь?

– Любка с ним живёт, у мамки моей.

– А… развод?

– Никто не хочет. Я не хочу, она, Петька. Я думал, надоест ему, и тогда дура Любка ко мне вернётся. А теперь всё равно.

– Вернётся – примешь?

– Не знаю даже, как она вернётся-то теперь. Как она с матерью своей будет под одной крышей.

Лабуткин затаил дыхание и настороженно посмотрел на него.

Портнов сначала нехотя, а потом успокоено покивал.

– Когда я после драки приполз, тёща меня выходила, приютила. Так и живу с тёщей. А Любка пусть плачет.

– Ну, дела.

– Никто не знает,