Край биографии - Денис Нижегородцев

драматичная история разыгралась в еще одной поволжской губернии. 20 августа 1882 года на станции Безенчук Оренбургской железной дороги остановился поезд, следовавший из Самары в Санкт-Петербург. В купе первого класса мирно намазывал варенье на французскую булку самарский уездный предводитель дворянства граф Николай Александрович Толстой, когда в дверях возник запыхавшийся слуга.

– В чем дело? – хмуро спросил пассажир.

– Госпожа… Александра Леонтьевна здесь…

Толстой отложил багет в сторону. А слуга добавил:

– С этим…

После чего граф немедленно вскочил с места:

– Где?!

– В вагоне второго класса…

– Не спрячутся и там.

Прихватив с собой револьвер, пассажир направился в указанном направлении.

По дороге взволнованный лакей поведал, как воочию наблюдал свою хозяйку на станции. Жена графа со всей очевидностью находилась в положении, а вместе с ней в поезд садился другой мужчина. Сомнений не было – Александра Леонтьевна путешествовала с любовником, председателем Николаевской земской управы Алексеем Аполлоновичем Бостромом. И тому, что они ехали в вагоне не первого, а второго класса, находилось единственное объяснение. Заметив слугу графа, они решили отсесть подальше!

Встречи, однако, избежать не удалось. Муж вбежал в купе жены, где та дожидалась Бострома. Александра Леонтьевна потеряла дар речи, а Николай Александрович принялся ей выговаривать:

– В поезде пол-Самары едет. И не менее половины от нее уже обратила внимание на то, что мы находимся в вагонах разных классов. Коли вы уже скомпрометировали меня, окажите любезность – перейдите в мой вагон, хотя бы для виду…

При этом граф беззастенчиво разглядывал округлившийся живот графини. Было очевидно, что грандиозный скандал – лишь дело времени. Усугубил его вернувшийся Бостром. Почувствовав, что в купе находится третий, Толстой резко обернулся:

– Как вы смеете входить без стука, когда я разговариваю с женой?!

– А вы – занимать чужое купе, куда вас никто не приглашал?! – парировал соперник.

После чего двое взрослых и солидных на вид мужчин принялись остервенело колотить друг друга, стараясь не задеть лишь сидевшую рядом беременную женщину. В порыве ярости Толстой достал из кармана револьвер и направил на Бострома. В ответ тот схватил оружие за ствол. И, как говорил Чехов, если в начале пьесы на стене висит ружье, к концу оно должно выстрелить, – и оно, вернее он, пистолет, выстрелил, и пуля попала Бострому в бедро.

Толстого спешно допросил пристав, да и… отпустил, далее по маршруту следования поезда. Все-таки граф и уездный предводитель дворянства был фигурой! Отправление задержали всего на полчаса. А вот раненый Востром, вместе с женой графа, отправился к фельдшеру. Выяснилось, что пуля прошла навылет. Но, как и в случае с Горьким, происшествие будет иметь для пострадавшего последствия на всю жизнь. А пасынок Бострома когда-нибудь посвятит ему один из первых своих романов – «Хромой барин»…

Через четыре месяца после инцидента Александра Леонтьевна разрешилась от бремени тем самым пасынком, названным в честь отчима Алексеем. Вокруг его фамилии еще долго ходили пересуды. Но поскольку мать официально оставалась супругой графа, в церковной книге появилась запись: «1882 года декабря 29 дня рожден. Генваря 12 дня 1883 года крещен. Алексей. Родители: гвардии поручик, граф Николай Александров Толстой и законная его жена Александра Леонтьевна, оба православные…»

И это еще не все. Спустя три недели отчим и предполагаемый отец малыша встретились вновь – в здании окружного суда Самары. Александра Леонтьевна осталась с новорожденным дома, хотя пресса полоскала ее имя не меньше, чем имена стрелявшихся из-за нее мужчин. Благодаря роману другого Толстого женщину прозвали провинциальной Анной Карениной. А по итогам рассмотрения дела присяжные оправдали ее законного мужа, посчитав, что опозоренный граф руководствовался понятиями чести, да и на спусковой крючок нажал случайно. Брак Толстых спешно расторгли. Графине – независимо от личности жениха – запретили вступать в новый. Троих старших детей оставили с отцом, и матери они больше не видели. И лишь о судьбе младшего, только родившегося человека, суд определения не вынес…

2

Алексей Толстой сидел напротив Георгия Ратманова – на гранитных ступенях, что спускались с Васильевского острова и тонули затем в мрачных водах Невы.

– Человек, рожденный от столь странного союза, – я, – заключил Жоркин собеседник.

– Вот как… Но почему вы рассказываете об этом мне?

– Должен же был найтись хоть кто-то, кому я смогу об этом рассказать, – со вздохом произнес Толстой. – Желательно тот, кого я больше никогда не встречу!

– То есть вы решили излить душу первому встречному?

– Именно так, в общем-то, он и сказал… – продолжил Толстой, будто размышляя вслух.

– Он – это кто? – Георгий даже огляделся.

– Эээ… Признаться, я даже не спросил, как его зовут…

– Хмм…

– Да ну его! – махнул рукой Толстой. – Я этого человека едва знаю… Скажите-ка лучше, а вы здесь какими судьбами? Уж не топиться ли собирались? Я вам не помешал? – Перипетии собственной биографии делали графа слегка циничным по отношению к другим.

– Нет, – ответил Георгий, не став признаваться, что подобные мысли ранее его действительно посещали. – Просто мой домовладелец – любитель назначать свидания в самых неожиданных местах…

И Жора вкратце поведал прохожему о необычном хозяине квартиры, которую снимал неподалеку. Домовладелец оказался актером императорских театров. А будучи натурой артистической, редко наведывался домой, даже за квартирной платой. Приходил, когда ему вздумается, а не в день, установленный для расчетов. Мог и по три месяца отсутствовать неизвестно где. А когда возвращался, назначал встречи там, где другие не додумались бы. Вдобавок хозяин любит поболтать. Мог несколько часов кряду вспоминать о наводнении 1825 года, которое в силу возраста не мог застать даже при очень большом желании. И пару раз ошибался в датах, примерно этак на век: «В тысяча девятьсот шестьдесят первом году, пардон, в тысяча восемьсот шестьдесят первом…» – с улыбкой поправлялся он.

И вот сейчас чудак назначил встречу на продуваемой всеми ветрами набережной Невы. Сам не пришел, что, впрочем, было в его духе. Зато на ступенях сидел Толстой:

– Значит, вы теперь граф? – спросил Георгий.

– Получается, граф! – согласился тот. – Хотя путь к титулу не был усеян розами…

За этим последовала еще одна душещипательная история. Выяснилось, что все детство Алексей провел на отдаленном хуторе, настоящей своей фамилии не знал, изредка представлялся Бостромом, а официально его подпись нигде и не требовалась – ведь учился Алеша у приглашенных частных преподавателей. И только к тринадцати годам, когда встал вопрос о поступлении в реальное училище, семья озаботилась выправлением бумаг.

Дело оказалось хлопотным. Имелась лишь одна запись о родителях мальчика в церковной книге. А по законам империи факт отцовства и тем более графское достоинство должны были подтвердить Толстой и