Край биографии - Денис Нижегородцев

губернское дворянское собрание. Александра Леонтьевна безуспешно подавала ходатайства об этом. Но Николай Александрович не хотел иметь ничего общего с бросившей его женщиной и не признавал сына.

– Однажды я все-таки видел отца… – признался Алексей.

– Правда? Вам удалось поговорить?

– Нет. Он не стал меня слушать…

Ситуация поменялась только со смертью графа. Николай Александрович внезапно скончался от инфлюэнцы. А Александре Леонтьевне наконец удалось добиться, чтобы ее сын носил графскую фамилию и титул, открывавший перед безродным прежде выпускником провинциального училища многие двери. Вдобавок при дележе наследства Алеше выплатили 30 тысяч рублей…

– Сущие гроши по сравнению с графским состоянием! – заметил Толстой. – Признай меня отец сразу и не будь той драмы в поезде… – размечтался Алексей Николаевич.

– …Но история не знает сослагательного наклонения, – пробурчал Георгий себе под нос.

– Вы так считаете? – спросил услышавший его Толстой.

– Это любимая фраза хозяина моей квартиры…

– И моей… Хотя не важно! – Граф уже и так засиделся с внебрачным сыном купца-старообрядца, а потому поспешил откланяться и отбыл по своим делам, чтобы больше никогда не увидеться вновь.

Выходило, что оба молодых человека, Ратманов и Толстой, столкнулись с очень похожими ситуациями. И тот и другой не знали своих отцов, при этом их родители имели деньги и положение в обществе и даже носили одно имя – Николай Александрович! Наконец, все это происходило в царствование императора Николая II – еще одного Николая Александровича! Судьба непрозрачно намекала Жоре, что, возможно, он… избранный.

3

Не нажив в столице ни денег – хватало только на самое необходимое, ни славы, накануне своего двадцатилетия Георгий принял решение вернуться домой. Путешествие вторым классом заняло около суток. В пути пассажиры поезда, как всегда, жаловались на растущие цены, обсуждали знаменитостей – тогда это были поэты Серебряного века, говорили о политике – что-то уже затевалось на Дальнем Востоке, где сошлись интересы европейских и азиатских держав. Но Ратманова это интересовало мало. Он думал о своем. А внешне все еще походил на классического ботаника: сутулые плечи, неуклюжая походка и слишком одухотворенный взгляд сквозь неизменные очки. К такому сам бог велел подойти и попросить прикурить. Что, собственно, и сделал посланец нижегородской шпанки по кличке Дятел, едва Жора сошел с поезда.

– Слышь, братух, прикурить дай!

– Я не курю, – ответил Георгий, и это было истинной правдой.

– А ты все одно – дай!

У подобного народа, что с петербургской Вяземки, что с нижегородской Миллиошки[31], чуйка на тех, кто не умеет сказать «нет». Потому вскоре после просьбы прикурить было высказано желание стрельнуть денег.

Смущенно порывшись в карманах, Георгий выгреб оттуда всю мелочь.

– Вот это я понимаю! – в своем роде поблагодарил его Дятел, сильно ударил по плечу и унесся делиться с подельниками.

Неприятный тип оказался подручным небезызвестного Хряка, или бывшего Свина, того самого, кто когда-то ограбил и обесчестил юного гимназиста. Заметно повзрослев и заматерев, молодой «иван»[32] решил слегка облагородить и собственное прозвище. Ну или сделать его еще более страшным.

– Вот же Дятел! – заметил он, кончив делить скромную добычу. – Иди, ищи теперь его! Если он так легко расстается с медяками, явно же у него еще есть…

А Георгий, за неимением денег даже на трамвай, побрел пешком по длинному плашкоутному мосту, переброшенному через Оку. Далее начинался Нижний базар, Рождественская улица, Нижне-Окская и Нижне-Волжская набережные. Уже тогда вид на город с реки изображали на почтовых открытках. С одной стороны это место было застроено богатыми купеческими особняками, банками и конторами пароходных компаний, но с другой – упиралось в ту самую Миллиошку, кишащую, мягко говоря, праздным людом.

Не заходя домой, а вернее, к семейству Рябуха, не заглянув даже к «своей» Любочке, Жора решался на шаг, который мог изменить всю его жизнь! С вокзала он направился к предполагаемому родителю – купцу первой гильдии, мануфактур-советнику, почетному гражданину Нижнего Новгорода и кавалеру разных орденов Николаю Александровичу Бугрову. Летом тот жил в загородном тереме на Сейме, но сейчас, осенью 1903 года, принимал здесь, на Рождественской, в не самом приметном с виду доме, квартире над конторой и по соседству со складами. Как напишет в своем очерке Горький, воротила не любил роскоши, круглый год ходил в одном кафтане, и только сафьянцы – сапоги особой выделки – выдавали в нем богатого человека.

Дрожа всем телом, Гимназист деликатно постучал в дверь. Не услышав ответа, долго мялся у порога и думал, что делать дальше. Пока не решился постучать вновь – на этот раз сильнее и дольше. Сердце безумно колотилось в груди, но он убеждал себя, что назад дороги нет и хуже уже не будет! Наконец, дверь открыл седой старик – возможно, единственный слуга, который жил с Бугровым под одной крышей.

– Тебе чего? – спросил дед.

– У меня письмо от матери…

Жорка так долго готовил речь, что в последний момент почти все повылетало из головы. Но парень все-таки собрался и продолжил:

– …Где говорится, что Николай Александрович Бугров – мой отец! – И тут же выдал все, что знал об этой запутанной истории.

Реакция старика последовала незамедлительно:

– Нетути его! Не принимает. Все. Уехал хозяин!

– Как уехал?..

– А вот так! – На этих словах слуга попытался захлопнуть массивную дверь перед самым носом Георгия.

Однако сквозь приоткрытую щель тот не мог не заметить, как за спиной старика по лестнице, соединявшей контору с жилыми покоями, тяжелой поступью поднимался еще один немолодой человек – в кафтане и сафьянцах. Воспользовавшись немощью слуги, Жорка просочился внутрь и нагнал Бугрова, едва не сбив того с ног.

– Николай Александрович… – пролепетал бастард.

– Николай Александрович, – подтвердил миллионер, даже не скрывая своего неудовольствия. – А ты кто такой будешь?

И Жорка, запинаясь, повторил свою речь во второй раз. Поведав о последних днях матери, закончил тем, что у него больше никого не осталось… Но предполагаемый отец даже не дослушал его до конца. Сомкнув густые брови и подозвав к себе растерявшегося слугу, Бугров отдал четкий и недвусмысленный приказ:

– Выкинь щенка отсюдова! И… подавай уже квасу! В горле пересохло.

Георгий не успел озвучить заготовленную фразу о том, что ему ничего не нужно и что он привык рассчитывать только на себя – как-то же прожил два года в столице. Бугрову все это было неинтересно. А седой слуга оказался не таким уж слабосильным. В следующий момент он накинулся на гостя с кулаками и буквально вытолкал того за дверь:

– Еще раз на глаза попадешься, в полицию сдам!

Гимназист не нашелся, что ответить, и, опустив голову, вновь побрел