Любовь и ярость - Мартин Сутер

составила себе точное представление, чтобы позволить себе какие-то выводы. Она полностью полагалась на Лиз, а та была настроена оптимистично. Сейчас она была в Париже на премьерном показе, важной для «Young & Beautiful» акции.

Камилла принесла из кухни ещё один пакет, прежний был уже полон бумаги.

С её бухгалтерским образованием для Камиллы было бы самым естественным заниматься как раз финансовой стороной дел. Но Лиз хотела её пока пощадить. «Ты едва отбрыкалась от своей бухгалтерии. – сказала она. – И не для того ты из неё выбралась, чтобы на новом месте опять погружаться в неё же. Ты у нас менеджер “Young & Beautiful”, а не бухгалтер».

И правда: заниматься управлением хотя и не было её заветной мечтой, но она надеялась получать от этого удовольствие. Не только потому, что это всё ещё было преимущественно мужским делом, но немножко и поэтому.

И она была рада, что её подруга хотела и впредь управлять финансами сама. Основное представление о текущих делах Лиз дала ей устно. В них вроде бы всё ладилось. Правда, в настоящий момент расходы превышали доходную часть, призналась Лиз, но для начала это было нормально. Они не позволяли себе больших зарплат, и пока что основные расходы падали на поездки Лиз на акции в области моды и на аренду служебных помещений.

Среди вороха бумаг нашлось несколько писем, адресованных фирме. Всё это были выставленные счета. Камилла отложила их в отдельную коробку с надписью «Неоплаченное». С намерением взять их в работу сегодня же.

Через полчаса был разобран и письменный стол Лиз. За исключением конторских принадлежностей: скотч, ножницы, нож для вскрытия писем, дырокол, степлер. Камилла хотела разместить всё это в верхнем выдвижном ящике стола. Но он оказался запертым. Второй сверху ящик был полон косметики: тюбики губной помады, бутылочки лака для ногтей, витаминные препараты, косметические салфетки, дезодоранты, таблетки от головной боли и пробники духов лежали там общей кучей.

Третий ящик был забит письмами – открытыми и нераспечатанными. Большинство отправителей Камилла уже знала по переписке.

Всё это были сплошь кредиторы.

13

Куда ни глянь, одна Камилла. На всех плоских поверхностях, на всех стенках, на полу, даже на стёклах окон.

Ной стоял в мастерской среди всех этих изображений его любви, словно во сне. Во сне, перед которым поблек вчерашний кошмар. Ной был наполнен необъяснимой уверенностью, что всё будет хорошо.

В первые часы после того, как он вернул ружьё на место в их пустой квартире, он приехал к себе в затемнённую мастерскую, забился на диван и спрятался от жизни. Он то и дело задрёмывал и видел запутанные сны про бессмертного Цаугга и про трёх обнажённых Камилл триптиха.

Когда он проснулся, одна из картинок его сновидений застряла у него в сознании: триптих. Но не тот, который купила Бетти, а другой, похожий. Кати была права, это был выход из положения.

Ной встал. Он разложил на полу все обнажённые изображения Камиллы и принялся составлять из них отдельные триптихи. Многие из них сильно отличались от того, который теперь висел над кроватью Бетти, но он какое-то время любовался их видом, прежде чем сделать выбор.

В качестве ориентира он использовал лишь собственную память. Штайнер, в отличие от других галеристов, не делал для выставок прайс-листы с маленькими чёрно-белыми снимками, он работал с картинами лишь по номерам.

Для центральной части он выбрал сидящую обнажёнку на фоне зелёной стены, в разбавленном акриле, она походила на быструю акварель. Ной закрыл глаза и попытался вызвать в памяти центральную картину из триптиха Бетти. Это было непросто. Она сливалась с другими картинами, которыми он обложился, а также с картинами из его путаного сновидения на диване. И был ли фон действительно зелёным, он уже больше не помнил, перед его внутренним взором стена была то синяя, то красная, то снова зелёная. И выражение лица Камиллы менялось: то мечтательное, то печальное, то улыбчивое.

В конце концов он открыл глаза и выбрал Камиллу с мечтательной улыбкой на зелёном фоне. Поскольку уж если даже он, сам художник, не мог точно вспомнить, то чего ждать от посетителя вернисажа, который видел картину лишь походя.

Эта мысль немного успокоила его, и теперь он мог уже более расслабленно выбрать картины для левой и правой частей и вместе с центральной частью свести их в согласный триптих.

14

И вот он стоял перед ним – тот человек, которого сегодня утром он чуть было не пристрелил. Первое, что он отметил, – это его запах: мужская нота, согласованная с ароматами дня, еды, непроветренного помещения, собственного и чужих испарений.

Ной обладал хорошим для мужчины обонянием, от которого иногда страдал.

Цаугг был выше ростом и доминантнее, чем он его запомнил. И громче. Его рукопожатие было не приветствием, а угрозой. На вернисаже Ною это не бросилось в глаза. Может быть, потому что там ему приходилось пожимать много других рук. На сей же раз тут был ещё только Макс Штайнер. Его жена Эвелина, наверное, оставалась в офисе.

Ной опоздал. Намеренно, потому что не хотел, чтобы Штайнер успел увидеть триптих ещё до Цаугга – ведь он бы мог заметить, что работа не идентична той, которая выставлялась. В присутствии же коллекционера он не станет высказывать свои сомнения. Так прикинул Ной. Поэтому он явился с опозданием на десять минут, о котором предупредил по телефону, чтобы заодно убедиться, что Цаугг уже на месте.

Со своей габаритной ношей – коричневым пакетом метр тридцать на шестьдесят сантиметров – он явился несколько запыхавшимся и извинился за опоздание.

– Художникам это позволительно, – засмеялся Цаугг.

Ной подумал: именно такой, как его описывала Бетти – «свинья такая».

Тот Цаугг, которого он всё это время выслеживал и подстерегал, был не такой, как этот здесь. Ещё при их первой короткой встрече было так же. Но теперь два этих Цаугга отдалились один от другого ещё сильнее. Блестящий жёлтый спортивный костюм, мелькавший за деревьями, был объектом в прицеле ружья. Нейтральное существо без запаха и без голоса.

Но теперь это было человеческое существо, с которым он разговаривал и, что ещё хуже, которому должен был пожертвовать то, что для него много значило.

– Ну, давайте уже всё-таки приступим к раздаче подарков, – приказал Цаугг.

– С удовольствием, – ответил Штайнер и подал Ною знак распаковать триптих.

Тот послушался, стянул с пакета полоски скотча и начал его разворачивать. Медленно, как будто хотел придать обнажению картин достойное обрамление. На