Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Тупицыно славится лесами. Тайги с сосняком и кедра­чом там нет, но на десятки верст вокруг большого бога­того села, служившего в свое время партизанским шта­бом, раскинулся березняк. Не тощее березовое редко­лесье, а частокол огромных столетних берез и осин, пе­ремежающийся веселыми полянами-еланями и уходящий вдаль... Люблю такие леса: -здесь не то, что в мрачной тайге. Не пахнет прелью, и воздух чудесный, без вечной в тайге примеси гнили и сырости, и солнца вволю на ела­нях... Медовый аромат трав, цокотанье кузнечиков, кра­сивые бабочки и ковры цветочные... Цветы, цветы — от края и до края еланки... Ходить в старых березовых ле­сах куда легче, чем в тайге. Нет провалов во мху, не за­гораживают охотничьи тропки колодины, валежины, не жжет лицо омерзительный таежный гнус, и можно не ожидать внезапной встречи с лохматым таежным хозяи­ном, которого, если и срежешь второй или третьей пу­лей,— крепок, черт, гроза сибирской тайги на рану,— то после, до седьмого пота, намаешься с вывозкой туши из глухой чащи...

А если промахнешься — и, по-любительски, с но­жом не свычен,— Михайла Иваныч легонько мазнет лап­кой по голове от затылка и завернет на лицо неудач­нику всю шевелюру, вместе с кожей. Встречал я таких оскальпированных, когда колобродил в Нарымской тайге, разыскивая банды после гражданской...

А здесь Михаил Иванович не живет. Не сподручно таежному лохмачу: шибко открыто все. На тридцать ша­гов видно. Опять же ягоды кустарниковой не столь густо, как в тайге, а землянику Мишка собирать не охотник.

Да и приберложиться зимой негде...

Игорь все это отлично знал и поэтому, когда Виктор Павлович, хитро подмигивая, сказал парню, что с косача­ми придется обождать, а будем брать медведя на берло­ге — Игорь отвернулся в сторону и обиделся.

— Что я, маленький, что ли, товарищ Дьяконов! Бер­лога! Медведи летом в березняке не залегают...

— Залегают, Желтовский,— возразил Павлыч,— еще как залегают! Бывают такие особенные медведи...

Наши ходки стояли за околицей села, у кромки леса. Ночевка в Тупицынском сельсовете была беспокойной. Сквозь дремоту я слышал, как к Дьяконову являлись ка­кие-то мужики, разговоры вполголоса переходили в ше­пот, потом приходили другие и тоже шептались с Викто­ром. Всю ночь хлопали двери и горела лампочка-семили­нейка...

Теперь же пригревало солнышко и тянуло в сон. Но нужно было ждать углубившегося в лес Егорова, помощ­ника Дьяконова. Он появился внезапно, выйдя из леса вместе с какой-то девицей...

— Ну, как? — спросил Дьяконов.

Егоров кивнул.

— Можно начинать...

Ну что ж... «Начнем, пожалуй»,— тихонько пропел Дьяконов и вдруг притянул к себе девушку, поцеловал ее.— Спасибо, Нюра!

Девушка почему-то заплакала.

— Не обмишультесь, Виктор Павлович! Тогда и мне не жить... И папане...

Дьяконов достал носовой платок и, вытирая на лице девушки слезы, ласково сказал:

— Ну, дождик пошел! Что ты, Нюра? Не нужно, ми­лая. Все будет хорошо. Может быть, тебе его жалко?

— Сама бы удавила своими руками проклятого! — с ненавистью ответила девушка и пошла по дороге к селу.

Я смотрел на своего друга с удивлением. А Дьяконов, оглянув местность, уже совсем другим тоном прика­зывал:

— Товарищ Желтовский! Лошадей отведите за де­ревья! Вон туда. Сами встанете за этой березой, чтобы вас не было видно со стороны тропинки. Если в лесу под­нимется стрельба и на тропинке появится человек в галифе и городских сапогах — бейте без предупреждения и постарайтесь свалить. Промахиваться нельзя! Понятно? Но без стрельбы в лесу — огонь ни в коем случае не открывать! Действуйте!

После этого Виктор Павлович взял с ходка наш охот­ничий топорик и стал зачем-то рубить березу. И где-то в лесу кто-то тоже стал рубить березу. Потом еще, в другом конце. И еще...

— Поехали мужики по дрова к зиме!— сказал Дьяко­нов, вогнал топор в ствол дерева и повернулся к нам. — Егоров! Веди!

Тропинка казалась бесконечной. Мы долго петляли между деревьев, потом спустились в овражек, поднялись на пригорок и остановились по знаку Егорова перед боль­шим горелым пнем.

— Отсюда сто двадцать шагов,— шепнул Егоров.

Дьяконов махнул рукой вперед.

Вскоре мы вышли на обочину елани. Посредине поля­ ны чернела большая яма — погашенное огнище. Немно­го поодаль притулилась к огромной одинокой березе кро­шечная землянка — жилище углежога...

Была же такая профессия, нелепая сейчас — углежог! Была...

В каждой деревне — кузнечные горны. Горны тре­буют древесного угля. Самовары в каждой избе — тоже уголь нужен. И в городах разъезжают тележки и телеги, плотно набитые черными кулями, и резкие гортанные го­лоса будят сонную тишину заросших травой улочек: Э-э-э! Углей! Кому углей?

Вот и живут, тут и там, в березовой лесной глуши, за­росшие волосом, прокопченные и сами черные, как уголь, одинокие лесовики из племени углежогов...

Кто они? Большей частью старики-бобыли... Но встре­чаются и сорокалетние бородачи-крепыши с плечами в три обхвата. Не случайно такой здоровяк уходит в мед­вежью жизнь... Торба с накопленными грехами гонит его сюда от возмездия...

Нелюдимы эти лохматые отшельники. Месяцами не встречаются они с деревенским людом, лишь на