Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Таким образом, можно было сделать некоторые выво­ды. Но я медлил с арестом «Никодимова»: нужно было через него выследить и штабс-капитана, которого мои лю­ди упорно не могли обнаружить. И вдруг — «Никодимов» утопился. Мой план полетел к черту! Понимаешь, Гоша, как обидно было?!

— Мне сейчас еще больше обидно: ты знал, кто такой Никодимов, и допустил, чтобы следствие пошло по лож­ному пути! Хорош друг!

— Видишь ли... дружба дружбой, а табачок врозь. Должен тебе сказать со всей откровенностью: первые дни я сам верил в самоубийство. Ничего удивительного — разве не мог, охваченный предчувствием нависшей над головой беды, Рутковский покончить со всем этим одним ударом? Примеры — были! Го, что наш «подшефный» перед «самоубийством» сильно переменился, это заметили все окружающие. Заметил и я. Даже побаивался: неуже­ли допустил где-нибудь промашку? Такие матерые волки, живущие годами начеку, очень наблюдательны. Оконча­тельно убедила меня в симуляции самоубийства марле­вая повязка.

— Какая повязка? В следственном материале эта де­таль не фигурирует.

— В твоем — нет. В моем — играет существенную роль. Марлевую повязку со следами сукровицы и силь­ным запахом керосина мои люди обнаружили в балагане на затопленном поле, в шести верстах отсюда, где со­стоялась тогда трогательная встреча старых друзей...

— Значит обнаруженный корсаковской милицией труп?..

— Штабс-капитана Лихолетова...

— Здорово! И тут ты мне ничего не сказал! Все же ты скотина, Виктор!

— Зря ругаешься, Все равно: то, что ты проделал, нужно было проделать по чисто юридическим соображениям. Будешь спорить?

— Нет, не буду.,. Ну, дальше?

— Дальше я вспомнил: в империалистическую и гражданскую войну солдаты, чтобы избавиться от фрон­та, наносили себе ранки и при помощи керосиновых повя­зок растравляли страшные язвы… Сперва врачи верили, что это «солдатская медицина». Ведь и посейчас в де­ревне керосин — «лекарствие».,. Но потом военно-поле­вые суды стали за керосин на ранках расстреливать... Я ведь старый солдат.,. А господин Рутковский в прошлом студент-медик... Вся эта вторая симуляция с «сифили­сом» бесподобна по своей «искренней» простоте и лирич­ности. Не удивительно, что ты, как говорится,— «клю­нул»!.. Ну, что ж дальше? Убив дружка и переодев труп в свое платье, Рутковский бросил покойника в воду. Вспомни: в те дни по реке густо шли бревна где-то раз­битого плота. Они размолотили штабс-капитана так, что и родная мать не узнала бы. Все делалось с расчетом: попробуй, найди в груде человеческого мяса пулевую ранку или разбери черты лица!

После этого подшефный исчез, как провалился... Тем неприятнее мне было получить вскоре копию протокола допроса Драницына с перечислением всех дел нашего «Нерона», о которых я с ним кратко беседовал при арес­те. А вслед за сим последовал мне выговор. Только об этом — помалкивай. Это для личного пользования. Я про­ сто так: чтобы тебе легче стало...

— Не совестно, Павлыч?

— Ладно, ладно! Знаю я, что такое профессиональное самолюбие! Ну-с, так вот: предупреждение всем нашим линейным органам фирма сделала, но и без того было ясно, что на железную дорогу Рутковский сейчас не по­лезет. Во-первых, требовалось переждать малую толику времени, пока все утихомирится, во-вторых, нужно бы­ло раздобыть денег. Оба, и Рутковский и Лихолетов, былиники, как церковные крысы. Значит, начнет искать вре­менную берлогу. А где? В деревнях нельзя. Там секрета­ря РИКа чуть не каждый мужик знает... Следовательно, в лесу. Лето... «Каждый кустик ночевать пустит»... Уси­лил я наблюдение во всех прилесных селах и деревнях. И вот стали поступать донесения из Тупицыно: некая Нюрка, работавшая весной в районной больнице, а нынче проживающая с отцом и матерью в Тупицыно, что-то за­частила в лес... И наблюдатели приметили: грибов из ле­са не носит, а приносит... синяки. Уйдет нормально, а вернется: то глаз подбит, то губа заплыла, то руки под­нять не может... Полюбилась мне эта Нюрка до ужасти. Организовал я ей «провожатых», и выследили брошенную углежогом землянку. Однажды ночью Нюрка исчезла из деревни. Родители, знавшие кое о чем, не беспокоились, бывали лесные ночевки и раньше, а барышня, очутившись в моем «палаццо», расплакалась и разоткровенничалась. Открылась тайна землянки. Выяснилось, что старый воз­любленный, обосновавшийся на лесной полянке, требо­вал от подружки организовать убийство и ограбление почтаря, ночевавшего во время наездов в Тупицыно, в до­ме Нюркиного папаши. Нюрка должна была «вызнать», когда у почтаря будет с собой более или менее крупная сумма денег, и сообщить возлюбленному. Роль наводчика Нюрке не нравилась. Нюрка отказалась. Рутковский сказал, что он скрывается «от растраты», и Нюрка требова­ла, чтобы дружок вышел из добровольного заключения, «объявился» и, отбыв срок наказания, женился на ней. Такая «программа максимум» отнюдь не входила в расче­ты мерзавца, и Рутковский начал сожительницу лупце­вать... Ну, если женщину, даже любящую, начинают бить чуть не ежедневно, она превращается в тигрицу...

— Скажи, Виктор Павлыч... Это правда, что твои братья расстреляны колчаковцами? — спросил я после паузы.— Ты ведь никому об этом не рассказывал.

— Правда... Но это к делу совершенно не относится...

— Нет, относится... Откуда Рутковский мог знать об этом? Вспомни-ка его слова у землянки...

— Черт возьми! А ведь правда! Откуда он мог знать?

— Твоя фамилия — настоящая?

— Самая распрадедовская.

— Кто подослал Рутковского к партизанам под видом Никодимова?

— Драницын. Он рассказал об этом подробно.

— А до этой провокаторской засылки кем Рутковский был в контрразведке?