Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

В конце письма была приписка, прочитав которую

Шаркунов пришел в ярость:

«Поклон твоей жене, Анне Ефимовне. Она у тебя ла­сковая, обходительная, разговорчивая. Летом встретились мы на станции. Я ее довез на своем тарантасе. Много она, для первого знакомства, мне о твоих делах доложила: и сколько у тебя милиционеров, и какой храбрый, а кото­рый трусоватый, и кто подвержен выпивке, и сколько лошадей, и что ты против Огонькова, проклятого, замыш­ляешь. Таким тружеником обрисовала, что мне прямо жаль стало — как тебя, израненного да кривого, на такую веселую службу хватает? Кланяйся Анне Ефимовне, а с тобой еще повидаемся, Огоньков Федор»,

Это уж, действительно, переходило всякие пределы.

Шаркунов рвал и метал.

Прочитав письмо, я вызвал жену Шаркунова и офи­циально допросил «в качестве подозреваемой». Она, узнав истину, плакала и повторяла: «Боже мой! Такой милый, предупредительный, интеллигентный молодой человек! Кто бы мог подумать! Отрекомендовался так культурно. Говорит — я уполномоченный кооперации из округа, по­жалуйста, гражданка, довезу почти до Святского в своем экипаже. Мой-то не догадался даже лошадь за мной на станцию послать, хотя и то верно, что я, когда от мамы из Омска возвращалась, телеграмму уже с дороги дала… Опоздала телеграмма, а тут — попутчик. Такой культур­ный, вежливый и даже очень воспитанный».

На другой день после допроса Анна Ефимовна спеш­но выехала снова погостить к маме в Омск. Когда она усаживалась в милицейский ходок, я заметил, что лицо ее опухло от слез, а правый глаз перевязан платочком и прикрыт цветастой шалью...

Отправив супругу, Шаркунов вошел ко мне в камеру нетвердыми шагами. От него явственно попахивало. Сев к столу, достал из коробки папиросу, но, повертев в паль­цах, не закуривая смял и выбросил.

Сказал:

— Теперь мне с ним на земле места не хватит... Вот так, товарищ следователь.

И ушел, звеня огромными драгунскими шпорами.

...Шаркунов с оперативной группой надолго выехал в район...

В этот раз операция кончилась полным разгромом огоньковцев. Настигнув банду на небольшой заимке, где Огоньков устроил дележку с цыганскими главарями, Шаркунов окружил населье плотным кольцом винтовок.

Из девяти бандитов семь остались на месте. Попутно пристрелили пустившего в ход двустволку цыганского баро и выгнали из района весь табор.

Банда прекратила существование.

В районе наступило затишье: кончились дорожные ревизии и юмористические расписки. Но Дьяконов, узнав о разгроме банды, сомнительно покачал головой, а легко раненный в перестрелке Шаркунов ходил мрачный: сре­ди убитых Огонькова не оказалось.

Бесследно исчез также наш Ромка. Цыгане утвержда­ли, что Ромки ие было ни в таборе, ни в банде…

Вскоре выпал снег и потянулись серенькие ноябрь­ские дни с вялыми снегопадами, их сменил морозный де­кабрь.

Деревни постепенно впадали в зимнюю спячку, и в райцентре наступила тишина, оживляемая лишь мелкими происшествиями. Тут всполошился товарищ Петухов и бросил лозунг: «Зима — время политграмоты».

Кроме литературных занятий, для райпартактива бы­ли учреждены обязательные кружки политграмоты. В это резиновое слово товарищ Петухов ухитрился влить столь­ко содержания, что сейчас, спустя тридцать лет, диву даешься: какие же крепкие нужно было иметь мозги, что­бы выдержать невообразимую петуховскую смесь из Марксова «Капитала», текущей политики, Кантова «дуа­лизма» и христианской философии Гегеля...

Вскоре районные «деятели» озлились и пожаловались в край. Из крайкома прибыл инструктор, вдребезги раз­нес всю петуховскую «программу максимум» и в конце своего выступления на бюро кратко сформулировал тези­сы политучебы:

— Ленин. Экономические и идеологические основания для переустройства деревни. Правая оппозиция. Ленин.

— Ну, это нам — запросто! — оптимистично заявил товарищ Петухов.— Разобьем правых в пух!

— Разгромили атаманов, разогнали воевод!..— подалреплику молчавший до сего Дьяконов.

Приезжий инструктор осведомился:

— А у вас в районе правые есть?

— Выявим,— бодро ответил Петухов.— Выявим и — того, разделаем под орех! Впрочем, думаю, у нас правых вообще не должно быть!

И с мест закричали:

— Нет у нас правых!

— Тут все партизаны!

— Откуда среди нас оппозиция?!

Дьяконов вдруг поинтересовался у заврайзема:

— Слушай, Косых! Ты на днях выдал семь ссуд. Кому?

— Не помню...

— Зато я помню. Афиногенову, Темрюку, Куркову, Русакову, Неверовскому, Низаметдинову, Дремову. Так? Что молчишь? И все они — середняки. А Неверовский — крепкий середняк.

— Неверовский — боевой партизан! — со злом ото­звался заврайзем.— Трижды ранен! Орден Красного Зна­мени имеет!

— И еще двух батраков... Тоже забыл?

— Я не один решал! Крайзо утвердило!

— Правильно! Все верно! — подтвердил Виктор Пав­лович и обратился к инструктору: — Двум беднякам ссу­ду не выдали. Отказали. Как это называется, товарищ?