Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

какой статьей Конституции пре­дусмотрены колхозы? Какой закон наделил их правом на грабеж? Вы понимаете, что, потакая незаконным дей­ствиям, дискредитируете самую идею государственно­сти?».

Письмо грамотное, юридически аргументированное и принадлежит истинному интеллигентному врагу, забывшему подписаться. В корзину!

…В окно вползает рассвет... Вот тебе и на! Уже совсем светло! Сколько же времени? Наш «судебный будильник», как называет Игорь, засиженный мухами, неимоверно вру­щий измерительный прибор с надписью «Юнганс», пока­зывает семь. Еще рано. Где же Игорь? Как я не заметил, что он ушел... Черт возьми — неужели задремал?

Телефон окончательно встряхивает мысли.

— Что ж, тебе особое приглашение с золотым об­резом?

Лыков... Опоздание на бюро у Лыкова — смертный грех...

У этого секретаря райкома необычная манера делать доклады. Он не стоит за столом, а ходит по комнате, за­ложив руки за спину, внезапно сам прерывает себя и, подойдя к какому-либо члену бюро, спрашивает:

— А ты как думаешь по этому постановлению, Рука­вишников?

Наверное, эта манера от подполья. Я где-то уж видел картину, изображавшую заседание подпольного комитета. Там такое же, а Лыков — большевик с дореволюционным стажем и привлекался по делу о Ревельском восстании матросов.

— Так вот, товарищи: на данном этапе враг будет жать на законность. Будет стараться убедить массу в том, что революция, которую мы сейчас проводим, проти­возаконна, что это произвол местных властей. А там, где «беззаконие», развязывается сопротивление этих самых… ревнителей законности. Сперва они будут искать юриди­ческие лазейки. В Октябре нам со всех сторон орали: «Революция против революции?!» Это же, дескать, безза­коние! И объявили нас, большевиков, врагами закона. Ну, сами знаете. А потом стали защищать свой «револю­ционный закон» пулеметами. Предвижу, что и здесь так же будет. Вот нам и нужно одновременно подготовиться к активному сопротивлению и, в то же время, ломать пассивное. В этом отношении большую роль я отвожу следователю и судье. Они должны дать каждому нашему уполномоченному по коллективизации тезисы о... А ты, Виктор Павлыч, как думаешь?

У Дьяконова вид загнанной лошади. Хоть пар и не идет, но щеки ввалились и грудь вздымается.

— Я так думаю,— встает чекист.— Я так думаю, что мы опоздали с «тезисами»... Я сейчас из западного угла приехал. На Вороновой заимке обнаружили изуродован­ный труп председателя Тропининского совета Любимова... Руки связаны заячьей проволокой, живот распорот, кишки выброшены, и в полость насыпана пшеница.

А к груди подковным гвоздем бумажка прибита. Написа­но кровью. «Жри».

С бюро мы возвращаемся вместе. По дороге пристал Желтовский.

— Вы слышали о Любимове?! — шмыгает носом, вол­нуется Игорь.

Дьяконов бормочет себе под нос:

— «Тезисы»! «Законность»! Война! Не на живот, а на смерть — война! Расстреливать нужно! Прямо — отво­дить за поскотину и расстреливать!

Игорь поддерживает:

— Да, да! Прямо на месте расстреливать — и всё тут! Беспощадно! За поскотиной!

— Вы что ерунду болтаете, граждане?!

— Почему ерунду? — возмущается Игорь.

— Сами знаем, что ерунду! А ты не мешай. Уж нель­зя людям и подумать вслух! Верно, Желтовский? Идем­те ко мне. Покажу кое-что...

Жена Виктора принесла чай. Крепкий, сладкий, чуть забеленный молоком. Дьяконов любит такой чай. «Кир­гизский». И я очень люблю. После бессонных ночей здо­рово бодрит...

— И тем не менее,— помешивая ложечкой сахар в стакане, продолжает свои мысли Дьяконов,— тем не ме­нее Лыков прав. Под наступление — юридический базис нужен. Не девятнадцатый год! И еще — выправлять по­ложение. Загибают кое-где... Усердие не по разуму. Был я в Крещение. Вижу — в кутузке сидит арестованный мужик. Выяснил — взаправдашний кулак. За что, спра­шиваю, посадили? Отвечает: категорически-де отказался вывозить хлеб... И четыре дня сидит... А в районе только три лица имеют права ареста: ты, я да Шаркунов с твоей санкции. Нельзя позволять таких фокусов.

— Освободил этого хлюста?

— Конечно, освободил. Хлеб он все же вывез... На-ка вот, читай...

Уже забытый бисерный женский почерк на листке тетрадки... «Полиции, юстиции, жандармерии. Я прибыл. Командующий крестьянской армией Огоньков Федор».

«Командарм Огоньков»!

Меня разбирает смех, но Дьяконов смотрит с укором.

Не смейся. Такой прохвост, как этот конокрад, — умный, грамотный, смелый — в мутной воде может боль­ших рыб нахватать. Ты обрати внимание: это не блатное кокетство, а самая настоящая политика. Знаешь, что из себя представляет Огоньков?

— Бандит, ожидающий пули...

Виктор Павлович поморщился...

— Если бы это Шаркунов сказал! Огоньков — бывший черноморский матрос — анархист. Был в отряде Щуся. Потом перешел к нам. За грабежи при взятии Екатеринослава был арестован и предан суду Ревтрибунала, но бежал из-под стражи и исчез... Только недавно фирме удалось установить, что при Колчаке был комроты в партизанском отряде Рогово-Новоселова... Слыхал об этой сибирской махновщине? Сперва били белых, а потом ста­ли грабить кого попало, направо и налево, и их при­шлось ликвидировать... При нэпе, под чужой фамилией, окончил фельдшерскую школу — своих раненых лечит сам. Вот что такое Огоньков!.. Ох, чует мое сердце — те­перь он развернется по-новому!