Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Поев, Лыков говорит, зевая:

— Ну, пойдем...

— Как пойдем? Я вздремнуть хочу! И ты ложись вон на ту койку.

— Некогда... Я тебе, народный, еще десяток бумажек подбросил...

— Ух и въедливый ты, Александрыч! Первый раз та­кого секретаря встречаю!..

Мы идем к Лыкову.

На его столе грудками лежат бумаги. Одну из грудок он подвигает мне.

— Твои... прочитай сейчас...

Подавляющее большинство — жалобы твердозаданцев на «беззаконные» действия бедноты и сельсоветов, а кому же и следить за «попранной» законностью, как не юсти­ции!

Письмо священника.

«Церковь отделена от государства,— Пишет смирен­ный иерей, державший батрака и батрачку и засевавший огромную площадь земли,— укажите закон, по которому можно меня облагать. Буду жаловаться товарищу Кали­нину».

— Ну, что скажешь, наркомюст? Мне про него рас­сказывали — великий законник! Голой рукой не возьмешь!

И вправду: церковь отделена!

— Церковь отделена, а батюшка-то нет. Не отделен.

Подданный РСФСР... Вот если бы французский или, скажем, немецкий. А то наш.

— А если его того — на высылку?

— Это уж решайте сами с общественностью.

— А юридически?

— Вполне. А политически? Наша деревня напитана религией, как губка... Это тебе не Питер. Да и там, ты сам рассказывал, приходится тралить осторожно...

— Читай дальше.

— «Я красный партизан и имею орден. Мне дали го­сударственную ссуду на обзаведение скотом. По какому праву меня зачислили в кулаки?»

— А с этим как? Я проверил: кулачина по всей форме!

Мельник, крупорушечник, каждый год — сезонные батра­ки! Вы его тут подкармливали... И вообще — переронеденец! Я с ним лично говорил. Прямая сволочь! А кто ви­новат? Мы виноваты!

— Не мы, а правоуклонисты! Косыхи всякие! Еще и еще поговорить! Попытаться убедить, чтобы выполнил твердое задание и все хозяйство сдал в колхоз.

— А если — бесполезно?

— Лишить избирательных прав. После лишения ото­брать орден по суду.

— Вероятно, так и сделаем...

Большие восьмигранные часы с французской над­писью на циферблате «Ле руа. Пари» бьют четыре раза. Глаза мои слипаются. Я забираю стопку писем и встаю.

— Хоть на бюро ставь — больше не могу! Которая ночь!

— Хлипкий вы народ. Распустились в деревне! — ти­хонько смеется Лыков.— Иди сюда: смотри.

Он открывает дверь в соседнюю комнату, стараясь не скрипеть.

В комнате разостланы несколько тулупов и вповалку спят какие-то люди.

— Рукавишников,— шепчет Лыков,— Афиногенов, Мо­торин... Я им дал два часа тридцать минут. А домой не пустил... Знаешь что? Давай-ка и ты... приляг здесь, а? Как в подвахте или в караульном помещении… Не хо­чешь? Слабак!

Потом, притворив дверь и перейдя в свой кабинет, го­ворит уже громко:

— Время-то какое, следователь! В сто тысяч лет один раз такое время бывает! Вот пройдут годы, и будущие парткомы, будущие коммунисты люди большой образо­ванности и душевности — зачтут нам эти ночи во славу и бессмертие!

В его словах нет патетики. Он угрюмо смотрит в чер­ный прямоугольник окна... С окон сняты занавески и шторы. Лыков распорядился. Не любит. Уважает, чтобы побольше солнца, воздуха.

— Значит, идешь к себе?

И безразличным тоном бросает вслед:

— Ровно в восемь — бюро...

По темному двору райкома шагает милиционер с вин­товкой наперевес.

И у дома райисполкома — милиционер с винтовкои наперевес.

А на крыльце РАО сидит сам Шаркунов.

— Не спится, Василий?

— Кой черт не спится?! Спать хочу как из ружья. Вот и вышел проветриться... Сейчас должен участковый из Тихоновки подъехать.

Мой стол тоже завален корреспонденцией. Игорь спит на полу камеры в роскошной позе гоголевского запорож­ца. Смит-вессон вынут из кобуры и засунут под пояс гим­настерки. Подходи и бери. Я подошел и взял.

Игорь вскочил ошалело.

— М-ма...

— Маму?

— Да нет! — конфузится мой секретарь.— Будто я… будто вы... на охоте и я...

— Пойди к колодцу и умойся... На, спрячь свою пушку.

Вся корреспонденция заботливо отсортирована Иго­рем.

Что ж, и здесь начнем с жалоб.

«...Вы — народный следователь и блюститель закона. Прошу вас разъяснить: