Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

— Очень мелодично и содержательно! Сам придумал?

— Нет. Вот здесь напечатано...

И передал мне подшивку новосибирского журнала «Настоящее». Я перелистал журнальные страницы, про­читал ничего не говорящую подпись редактора «А. Курс».

— Так-с... И нравится тебе «курс» этого журнала?

— Рукавишников отобрал у учеников школы кресть­янской молодежи...

— Сжечь надо, Игорек!

— Сейчас затоплю печку...

И снова начал:

— Ты ли, я ли... Тьфу, зараза! Привязалась, как се­

мечки!

Тут в мою камеру вошел без стука громадный чело­вечина, лет сорока, с широким лицом, русыми усами щет­кой и темными глазами. Колючими, щупающими...

Он осмотрел комнату, подошел к стене, на которой висел давно прибитый Игорем плакат, изображавший сдобного, румяного кулака в синей поддевке. Кулак вы­ жимал томатный сок из тощего мужичка с лукошком в руке.

— Дезориентация! — густо сказал посетитель, содрал плакат со стены и, порвав на четыре части, выбросил в открытое окно.

Потом подошел ко мне и протянул руку. Два пальца на руке не сгибались.

— Лыков! Новый секретарь райкома... А это — твой парень? Комсомолец? Воспитываешь смену? А подходит? На деле проверял?

Он сыпал вопросами, не ожидая ответов.

— У тебя сейчас допросов нет? Сколько дел в произ­водстве? Много арестованных? А в милиции? С гепеушником, говорят, дружишь? Всерьез или дипломатничаете? На каком курсе учишься? Когда экзамены? Впрочем, об этом после, а сейчас — пойдем! И ты, секретарь, пойдешь с нами...

— Куда, товарищ Лыков? — спросил я.

— К твоему дружку. Потолкуем. Я сегодня хочу вам кое-что рассказать... кое о чем поспрашивать... Пошли, браточки!

В кабинете Дьяконова, вместе с хозяином, сидел на­родный судья. Новый секретарь райкома грузно утвердил­ся за вторым свободным столом.

— Не секретно. Не конфиденциально. Для общего сведения коммунистов и беспартийных большевиков. Раз­говор — о кулаке... В театре бывали? Я в Питере каждое воскресенье ходил. Очень поучительно! А теперь слушай­те меня: современный кулак — это артист высокой пробы! Перевоплощенец-оборотень. Пока его не трогают — благо­родный отец и резонер. Когда давнут — «злодей». Помни­те, что Ленин о кулаке деревенском писал? Но когда Ильич писал, распознать кулака было проще. В те вре­мена кулак деревенский до актерских амплуа еще не спу­скался, а на режиссерских вершинах пребывал. Потом в революцию его прикладом военного коммунизма с ре­жиссерских высот спихнули. В гражданскую войну — еще добавили, и тут кулак понял, что в актерах ему способ­нее. Вообще, кулак — человек понятливый. Пришел нэп. Легализовали кулака, нашлись прямые радетели, вроде нашего преподобного «первого теоретика» Николая Ива­новича, но кулак снова в режиссеры не полез. Говорю — он сейчас на второстепенных амплуа: от «резонера» до «простака». А сущность — преподлейшая, все та же... зве­риная... И не в земотдельской статистике эта сущ­ность, не в финотдельских патентах, не в регистрациях батрачкомов, а в умении приспосабливаться к жизни, к обстоятельствам. Вот вам примеры...

Когда секретарь райкома ушел, Дьяконов сказал:

— Не ново. Враг всегда перекрашивается.

Но судья Иванов возразил:

— Ново то, что нам впервые сейчас об этом расска­зали. Считаю полезным... А, следователь?

— Рабочий класс пришел в деревню,— заметил я,— вот это ново. Вот это интересно. Мы тут уже, чего греха таить, стали думать штампами: если лишен избирательных прав — кулак. А он не лишен, быть может, а кулак… Вот в чем главное... Помните процесс «середняка» Томилова?..

Судили тогда вместе с прямыми поджигателями орга­низатора пожара маслозавода в селе Воскресенском — хилого шестидесятилетнего старичка, подслеповатого и убогого. Осанистый адвокат из «бывших», воздев длань, вопиял: «У нас нет никакого основания причислять моего подзащитного к кулакам! В обвинительном заключении написано, что мой подзащитный имел пять батраков. Это тенденциозность следователя и несомненное попуститель­ство прокурора! Помилуйте, какие это батраки?! Иван и Петр — усыновлены. Мария и Фекла — их невесты, следо­вательно, тоже члены семьи, живущие в доме моего под­защитного, а пятнадцатилетний Николай — дальний род­ственник. О каких батраках может идти речь? Тем более, что и в райземотделе мой подзащитный числится «креп­ким середняком», а не кулаком. Вот справка, прошу ее приобщить к делу...»

Вспоминая теперь установленную тогда каким-то мудрецом тонкую градацию — «маломощный середняк», просто — «середняк» и «крепкий середняк», я думаю: «Ох, и трудно же было разобраться в этих социальных «нюансах»!..»

Но как ни сбивали с толку партуполномоченных по коллективизации «социологи» из земотделов, началось наступление на кулака...

Бурлит село... Скачут по проселкам нарочные с доне­сениями деревень и обратно — нарочные РИКа: пылят райкомовские тарантасы; тянутся на глухие заимки ку­лацкие подводы, увозя «в ухоронку» неправедно нажитое добро; едут на ссыпные пункты обозники с зерном «твердозаданцев»...

С вечера до утра заседают в РИКе, и всю ночь горит лампа-молния в кабинете нового секретаря райкома, двадцатитысячника Лыкова.

Я сдружился с Лыковым. Выяснилось, что он — быв­ший матрос. И я бывший матрос. Иногда Семен Алек­сандрович ночью заходит ко мне на квартиру. Делает не­ сколько «рейсов» по комнате...

— Дай чего-нибудь пожевать, следователь...