Рассказы следователя - Георгий Александрович Лосьев

Собираться надо в район по делу о последнем под­жоге.

Но в этот день выехать не удалось. Выбрались мы с Игорем лишь на следующее утро. Ехали шагом в волнах тумана, поднявшегося с ближних озер и стлавшегося по низу, вдоль большака. Вокруг царила та рассветная ти­шина, после которой первые звуки пробуждающейся при­роды всегда воспринимаются особенно остро.

Через полчаса приглушенные туманной дымкой мяг­кие переливы золотистых, пурпурных и зеленоватых то­нов восхода сменились алым, красный солнечный диск пополз вверх и все вокруг ожило птичьими голосами...

~ Хороший день будет,— задумчиво произнес Игорь.— Эх, так и не пришлось нам пострелять эту осень!

— Если небо красно к вечеру — моряку бояться не­чего. Если красно поутру — моряку не по нутру. К ночи жди непогоду...

— Вы бы, все же, маузер приготовили... Давно он у вас?

— С гражданской войны... Только употребляется в «особо торжественных» случаях.

Я прищелкнул маузер к деревянной колодке — при­кладу — и накрыл просторным плащом. Игорь смотрел на пистолет восхищенно. Игорь очень любил оружие,

— Как-нибудь дадите пострелять?

— Как-нибудь дам... Ну, погоняй, Игорек!

Дорога была пустынной.

Высокие травы в этом году не были скошены, и в воздухе еще плыл слабый аромат цветов, вперемешку с запахом тинисто-озерной прели...

Я стал думать о предстоящей работе. В Ракитино с провокационной целью подожгли местную церковь. Под­жигателей успели захватить, пожар залили. Мне пред­стояло теперь разоблачить вдохновителей и внести успо­коение в разгоряченную и взбудораженную деревню, наполовину состоящую из неграмотных, отравленных ре­лигиозным дурманом людей.

Накормив лошадь в полдень, мы двинулись дальше, надеясь к вечеру добраться до Ракитина.

Но судьба сулила иное.

С трех часов дня небо затянули тучи, полил дождь. Карька еле волочил ноги и стал засекаться.

Темнота застала нас верстах в семи от Ракитина, не­подалеку от небольшого хуторка немцев-колонистов, рас­положенного в лесу, на перепутье трех дорог. Я знал, что скоро будет речка с мостиком, ехал уверенно.

И тут произошло несчастье. Конь, ступив в темноте на слабое сооружение из бревешек и жердей, провалил­ся передней ногой сквозь щель мостового настила, по­шатнулся и с пронзительным ржаньем, ломая оглобли, рухнул вниз, увлекая с собой ходок. Нам посчастливи­лось выпрыгнуть.

Дождь все лил... Извлечь коня и повозку из илистой жижи вдвоем оказалось не по силам. Увязая в тине по колено, мы распрягли лошадь, но поднять Карьку так и не смогли. Только выбились из сил и вывалялись в тине...

Сквозь деревья мигали светляки окон...

— Забирай портфель, Игорь! Пойдем просить помощи к немцам. Не ушибся?

— Нет... Устал, очень...

Мы дохлюпали до середины поселка, не встретив ни души, и остановились очистить пудовую грязь с сапог у какого-то пятистенника, погруженного во тьму. Ставни были закрыты наглухо, и лишь тонкие полоски света про­сачивались на улицу. Из дома слышались гармошка и нестройное, пьяное пение...

— Гулянка,— сказал Игорь.— Ничего не получится.

В этот момент хлопнула дверь, с крыльца во двор спустились двое с фонарем, и желтое пятно света по­плыло к нам. Ворота были раскрыты настежь. Кто-то не­видимый, уже на улице, спросил:

— Котора шинкаркина изба-то?

— Вон, на перенося отсель — белена хата... Через улку — всего и ходу,— ответил второй, странно знакомый голос.

— Да-кось хвонарь! Темень, зги не видать, туды ее в погоду!

— Добегишь и за так... Мне к коням надо... Да посу­ду не кокни!

— Бегай тут для вас! Они пьют, а мне бегать! Черти гладкие, мать вашу...

— Ты Федор Иванычу доложись. Он те погладит, чи­ще милиции...

— Да ну вас к ляду и с Хведором!

По грязи захлюпали сапоги уходящего.

Игорь сжал мою руку, и у него вырвалось:

— Ромка!

Человек с фонарем справлял нужду.

— Kтo тут? А ты, што ль, Пантелей?

Фонарь подвинулся к нам и поднялся.

— А батюшки! — со страхом и изумлением сказал цыган и забормотал: — Уходи, отец, тикайте, скорее ти­кайте, сгибнете, за понюх пропадете, мать честна, свята богородица-троеручица!— наклонился и зашептал, обда­вая лицо сивушным перегаром. — Я ить думал, что Пантюха — дозорный! А энто ты, отец... Ох, хмелен нонче Федор Иваныч! Шибко хмелен... Ну, коли жить охота — айда за мной! Должно, дозорный на околице от дожжа в избу укрылись... А то беспременно приставили бы вас Федор Иванычу... Ну, айдате скорее!

— Погаси огонь, Роман.

— Не бойсь. Я выведу...

Он повел огородами.

Путаясь и спотыкаясь в картофельной ботве, мы вышли к речке.