Особая война - Сергей Иванович Зверев

Инженер достал из стола лист бумаги и стал набрасывать схему, комментируя каждую линию. Он показал, где тридцать лет назад была авария, как восстановилась конструкция и куда лучше заложить взрывчатку, чтобы нарушить именно этот узел конструкции, имеющий более низкую прочность.

— Если тротил, — в заключение заявил инженер, — то вот сюда, где на втором «быке» стыкуются два пролета моста. Третий пролет лежит прочно, а второй под сомнением. Я думаю, что не меньше ста пятидесяти килограммов взрывчатки нужно уложить вот в это место.

— Значит, только по мосту можно туда добраться, — вздохнул Романчук.

— Ну почему же, — пожал инженер плечами. — Там лестница есть для обслуживания и осмотра конструкций. Она на каждом «быке» есть от самого уреза воды и под каждым пролетом тянется горизонтально. Можно со льда подняться…

Зоя проснулась сразу, будто от толчка. Состояние тревоги не оставляло ее всю ночь. Девушка помнила, что часто просыпалась и снова впадала в какое-то полуобморочное состояние. Бабушка! Партизанка улыбнулась, вспомнив, как старушка открыла ей дверь, как всплеснула руками и принялась ухаживать за уставшей, замерзшей незнакомой девушкой. «Она меня спасла, — подумала Зоя, — и это не преувеличение. Если бы я не вышла к этой деревушке, то точно упала бы в лесу и уснула. И замерзла насмерть».

— Куда ты, деточка? — всполошилась старушка, поднявшись на своей лежанке.

Зоя пощупала свою одежду, висевшую на веревках у печи, и стала одеваться. Бабушка сунула ноги в валенки и подошла к девушке.

— Куда тебя несет-то? Ведь простуженная вся, хворь заработаешь какую, потом всю жизнь маяться будешь!

— Спасибо вам, бабушка, за все. — Зоя прижала к груди свою кофточку и с улыбкой посмотрела на хозяйку. — Мне правда надо уходить. Там друзья мои в беде, да и вам нельзя меня прятать. Нагрянут фашисты или полиция, и несдобровать вам, что меня привечаете.

— Да нет у нас никого, — сокрушенно покачала головой бабушка, — и носа не кажет сюда никто. Живем сами, как можем.

Зоя оделась, обняла напоследок старушку, не зная, какими словами благодарить ее за доброту и тепло. Девушка понимала, что баба Матрена, как назвалась старушка ей вчера, была бы рада, если Зоя останется. Трудно одной и тоскливо, когда в деревне людей-то почти не осталось. Одни старики. Но мысли Зои были сейчас далеко — там, в Циховичах, рядом с мостом, который девушка должна взорвать. Или хотя бы придумать, как взорвать, чтобы помочь своим товарищам. Девушка понимала, что ей предстоит тяжелый путь возвращения в город, но надо было идти. Фашисты будут ее искать, но Зоя намеревалась быть очень осторожной и не попасться во второй раз. А если уж придется, то последнюю пулю она оставит для себя. Не дастся живой в руки врага!

Городок встретил партизанку пасмурной погодой. Зоя не меньше получаса просидела на стволе поваленной березы на опушке, отдыхая после долгого перехода. Ей предстояло провести ночь где-то в заброшенном здании, которых было много в Циховичах, но сейчас вечер она проведет в наблюдениях за мостом. Возможно, что-то изменилось. А еще надо подобраться поближе к маневровому паровозику на запасных путях. Очень хотелось забраться в кабину и попытаться понять, как им управлять. Может, она сама справится? Но Зоя не имела ни малейшего представления, как управлять этой махиной, как растопить котел.

Зоя не успела опомниться, как ноги ее снова привели к базару. Ей не давала покоя мысль о Марьяне и ее отце. Хотелось хоть как-то намекнуть, что за домом, за самой девушкой установлено наблюдение гестапо. И тут до партизанки дошло, что если за Марьяной следят, то подходить к ней нельзя. Тем более после перестрелки. «Дура, — снова обругала себя девушка. — Я сама снова лезу в лапы фашистов. Но я хочу предупредить Марьяну». Зоя отошла за старые развалившиеся прилавки и стала осматривать базарную площадь, ища знакомое лицо. И вдруг она почувствовала прикосновение. Мягкое, еле заметное. Наверное, и почувствовала Зоя его потому, что была так напряжена. Чья-то рука пыталась проскользнуть в ее карман. Девушка мгновенно повернулась и увидела перед собой лицо парня лет двадцати, одетого не очень опрятно. На лице незнакомца, пытавшегося забраться в ее карман, блуждала глупая улыбка. Ствол пистолета, который успела выхватить партизанка, уперся парню в живот. Зоя едва не выстрелила, и удержало ее то, что парень больше не нападал. Это же просто вор, карманник!

— Тихо, тихо, — продолжая глупо улыбаться, пробормотал парень. — Ты чего сразу стволом тычешь. Я же пошутил! Шуток не понимаешь? Я познакомиться хотел!

— Ты, гад, обокрасть меня хотел! — со злостью сказала Зоя. — Если бы я не почувствовала твою руку, так бы и вышло!

— Да ничего бы не вышло! — рассмеялся парень. — Хотел бы украсть, так украл бы, а я специально сделал так, чтобы ты заметила. Ты мне понравилась, вот и решил познакомиться.

Девушка опешила от таких объяснений и теперь не знала, как себя вести. Но глаза у парня были такие бесхитростные, они так светились беззаботным весельем, что она все же опустила руку, а потом вообще сунула пистолет в боковой карман пальто.

— Ты кто такой? — спросила Зоя строго.

— Человек! — парень развел руками, как будто хотел сказать, что вот он весь здесь и скрывать ему нечего. — А зовут меня просто Яшка. А тебя как?

— Зоя, — машинально ответила девушка и бросила по сторонам тревожный взгляд и спросила: — Так ты вор, что ли?

— Я вольный человек, — тихо рассмеялся парень. — Я никому не нужен, мне никто не нужен. Мне ни до кого нет дела, и до меня нет никому дела. Все так живут, и я!

— У тебя что, нет семьи, близких людей?

— Не-а! — мотнул Яшка головой.

— И никогда не было? Ты сирота?

— Раньше все было, все как у людей, — с показной беззаботностью отозвался вор. — Работал даже, как все люди вокруг. На железной дороге. А потом ничего не стало!

— Как это? — удивилась Зоя. — Для всех война — это страшное горе, не только для тебя. А ты что же? Враг пришел, ты и лапки поднял?

— А где враг, где друг? — нехорошо улыбнулся Яшка. — Это прошлым летом враг пришел, а до этого я два года в колонии провел. И знаешь из-за чего? Из-за ведра угля для соседской старушки, у которой никого не осталось, которой некому было помочь. А следователю было все равно. Ну, вот теперь и мне