Особая война - Сергей Иванович Зверев

class="p1">Он не договорил. Резкий окрик на ломаном русском прорезал тишину, словно удар хлыста: «Стой! Хальт!» Из-за разрушенного пакгауза появились две темные фигуры в серых шинелях. Блеснули штыки. Время, казалось, сжалось в тугую пружину. У Зои внутри все похолодело, но разум сработал молниеносно. Она, стараясь не подниматься, почти сливаясь с насыпью, рванулась в сторону, к груде шпал, прижимаясь к земле. Инстинкт самосохранения и партизанская выучка давали о себе знать.

— Сюда! — позвала Зоя.

Но Яшка застыл на месте, парализованный животным страхом. Его бравада испарилась мгновенно, обнажив мелкую, трусливую душу. Он увидел не людей, а смерть, идущую на него. Мысль о Зое, о паровозе, о чем бы то ни было — все исчезло. Остался один животный инстинкт, который подсказывал один выход из ситуации — бежать. И Яшка рванулся не к Зое, а от нее, в противоположную сторону, туда, где начиналась окраина городка. Но его движения были слепыми и паническими. Он споткнулся о рельс, с размаху упал в грязный снег, поднялся, захлебываясь от страха, и побежал, не разбирая дороги.

Немцы были не одни. Слева вдоль железнодорожного полотна замелькали фигуры, раздался еще один окрик. Яшку осветил луч карманного фонаря, и он метнулся в другую сторону, как загнанный заяц, но было поздно. Чей-то тяжелый сапог ударил его под колено, парень снова рухнул. Еще мгновение — и на него навалились несколько тел. Его крик — короткий, полный отчаяния, оборвался после глухого удара.

Зоя, прижавшись к шершавым деревянным шпалам, видела это мельком, в промежутках между тенями. Она видела, как Яшка бежит не в ее сторону, а прочь. Видела, как его ловят. И в этот миг в ее душе что-то сломалось. Как он мог, как? Бросить ее и убежать прочь! Не было времени на горечь или злость. Только ясность: провал. Яшка трус, предатель! Предал, струсил в первую же минуту опасности.

Используя суматоху, поднявшуюся вокруг Яшки, она поползла. Мимо прошел паровоз, и пар, который он выпускал во время движения, стал для партизанки дымовой завесой. Каждый сантиметр давался с трудом. Она слышала за спиной грубую немецкую речь, хрип Яшки, пытающегося что-то объяснить, оправдаться… Зоя хорошо видела, как Яшка вскрикивал, тыча в ее сторону рукой.

Девушка не оглядывалась. Добравшись до кустов у края полотна, она нырнула в мокрую чащу ольшаника. Только тогда, когда колючие ветки хлестнули ее по лицу, а под ногами захлюпала вода мерзлого болотца, она позволила себе остановиться, прислониться к стволу сосны и перевести дух. Из груди вырвался не плач, а короткий звериный стон. Не из-за страха за себя. Из-за провала. Из-за предательства. Из-за того, что проклятый мост останется целым, а командир снова посмотрит на нее со снисходительной жалостью.

Зоя сжала кулаки. Пальцы были ледяными. Где-то вдали, у паровоза, затихли голоса. Яшку, наверное, уже повели в комендатуру. Судьба его была предрешена. Девушка глубоко вдохнула запах хвои и влажной земли. Провал — не конец. Это урок. Жестокий и кровавый. Урок, который преподал ей вор Яшка ценой своей свободы, а может, и жизни. Теперь она знала, что надеяться можно только на себя. И взрывчатку она достанет сама. И мост она все равно взорвет. Обернувшись в последний раз, она увидела в просвете между деревьями тусклый силуэт паровоза — темную цель на фоне мартовской ночи. Затем она развернулась и бесшумно растворилась в спасительном мраке леса, унося в сердце не отчаяние, а новую, более жесткую решимость.

Ночь застала ее на половине пути. Ноги уже не могли идти, и Зоя просто упала в снег…

Глава 6

Зое было холодно. Озноб забирался так глубоко в тело, что девушку трясло так, что зуб на зуб не попадал. Но она все равно поднималась с мартовского мокрого снега и бежала. Ей снилось, что она бежит. Не по хрустящему мартовскому насту, а по стеклу. Стекло было черным, звездным, как ночное небо, и под ним копошились, шевелились тени. Оно трескалось с тонким, болезненным звоном, и из трещин вырывался пар — горячий, густой, пахнущий мятой и чужим одеколоном. Это пахли они. Фашисты. Так пахло от того «доктора», в которого Зоя стреляла, когда вышла из дома Марьяны и ее отца Леонида Францевича.

В горле стоял комок из ледяной ваты, который невозможно было проглотить. Он, казалось, рос, заполнял собой все, и дышать приходилось сквозь него, со свистом и хрипом. А в ушах гудел колокол. Нет, не колокол — это ее собственное сердце било в набат, отдаваясь в висках тяжелыми ударами.

Тени из-под стекла прорывались наружу. Они были без лиц, только сапоги и глубокие стальные каски, надвинутые так низко, что не видно глаз и даже половины лица. И поэтому Зоя видела лишь нижние челюсти — квадратные, выпяченные вперед. Они двигались, будто что-то жевали или выкрикивали. И их голоса сливались в один гулкий лай, как тогда, когда ее запихивали в вагон поезда в Польше: «Юде! Партизан!» Она бежала, а они шли не спеша, потому что стеклянное небо сужалось, сходилось в тоннель. В конце тоннеля горел огонек. Это была печка в землянке, там, в Польше, близ городка Освенцим. Их землянка. Там ждали свои.

Но ноги стали ватными, тяжелыми, как будто к ботинкам прилипли целые сугробы. Она оглянулась, и стекло под ногами превратилось в лицо гестаповца, выдававшего себя за доктора, — ухмыляющееся, мокрое от талого снега. Его усы и бородка были настоящими, колючими, как проволока, а его руки тянулись к Зое. Она пятилась от него, шла. Внезапно она уже не шла, а лежала под елью, прижавшись щекой к мху. Мох был прохладным и живым. Он шептал ей старые лесные сказки на языке хвои и ветра. «Спи, дочка, спи», — шептал мох, и это был голос матери. А потом сквозь этот шепот пробивался резкий металлический скрежет — это мать точила камнем лезвие косы.

Девушка пыталась крикнуть, что она здесь, что она Зоя, что надо предупредить отряд, но из горла вырывался лишь хрип и пар. Пар складывался в буквы, в слова: «Москва… донесение…» Буквы были липкими и таяли, не долетев до веток. Потом пришла ворона. Огромная, как ночной бомбардировщик. Она села на сук напротив и смотрела одним круглым стеклянным глазом. В этом глазу отражалось не небо, а карта с красными флажками вокруг Москвы. Ворона каркнула, и это был звук взведенного затвора. «Все кончено, партизанка», — сказала она человеческим, усталым голосом Яшки.

Но тут из-под снега вырос молодой березовый