Особая война - Сергей Иванович Зверев

держаться подальше от этих пятен, поэтому он и сидел, боясь ложиться на окровавленные доски. Казалось, что этот погреб впитывал в себя все: холод мартовской ночи, стоны прошлых узников, страх и отчаяние. Воздух был густым и неподвижным, как в склепе. Яшка сидел, стараясь занять как можно меньше места, слиться с каменной кладкой, исчезнуть. Его пальцы, обычно такие ловкие и проворные, что могли вытащить кошелек из застегнутого на все пуговицы мундира, теперь беспомощно дрожали. Он машинально тер их друг о друга, пытаясь вернуть хоть тень былой уверенности. Но это были пальцы не вора-виртуоза, а затравленного зверька. В голове стучало одно: «Зоя… Зоя… Зоя…»

Он видел ее лицо — не то, что было в последний миг, искаженное ужасом и презрением, а то, что светилось перед этим. Упрямое, с горящими глазами. Она говорила о паровозе, о взрывчатке, о мосте. Говорила с верой, что он, Яшка, способен на подвиг. А он кивал, старался казаться таким же решительным, а сам уже тогда, в глубине своей мелкой душонки, знал, что струсит. Он ведь всегда был приспособленцем, шел по пути наименьшего сопротивления. Воровал, чтобы жить получше, врал, чтобы избежать наказания. А тут — война, гестапо, смерть. Его мир, мир шелковых платков и набитых бумажниками карманов, рухнул, а на его месте возник этот ужасный подвал. Нет, сначала его прямо на путях жестко избили. Как же его били, и не столько немцы, сколько полицаи. С придыханием, с матерными словами били сапогами под ребра, по ногам.

Побег был грязным, подлым, стремительным. Таким, что Яшка даже не успел подумать, как ноги понесли его подальше от опасности. Один лишь звук немецких сапог неподалеку, голос солдат — и все его обещания испарились, как дым. Он не оглядывался, пока бежал через запасные пути, спотыкаясь о шпалы, чувствуя на спине ее взгляд — тяжелый, как свинец. А потом цепкие руки, удары! Яшка пытался что-то сказать, о чем-то попросить, но его не слушали. Самое страшное, что Яшка пытался показать в ту сторону, где еще оставалась Зоя. Думал, может, тогда его бы перестали бить. А потом темнота, удар прикладом по голове, и вот он здесь.

Дверь камеры с лязгом отворилась, и Яшке захотелось стать еще меньше, незаметнее. Но двое в немецких шинелях молча схватили его под мышки, сдернули, как пушинку, с деревянных нар. Ноги Яшки волочились по грязному полу. Он не сопротивлялся, вор даже боялся простонать, чтобы снова его не начали бить.

Кабинет следователя гестапо был другим миром. Теплый, натопленный. Пахло кожей, дорогим табаком и чем-то едким, химическим. За столом сидел офицер, у которого китель был накинут лишь на одно плечо. Вторая рука и плечо были замотаны бинтами. Лицо офицера было бледным, и только лихорадочно и зло блестели глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Второй офицер стоял у печки и грел об нее свои ладони, с неприязнью глядя на Яшку, как его заволокли в комнату и бросили на деревянный расшатанный стул посреди комнаты. И этот второй — аккуратный, с холодными глазами цвета речного льда — оторвался от печки и не спеша подошел к столу. На столе лежали потертая кепка, перочинный ножик, несколько мелких монет — все, что нашли у Яшки при обыске.

— Ну, Яков, — начал по-русски следователь с перевязанным плечом. Говорил он с легким акцентом. Голос был спокойным, почти ласковым, и от этого еще страшнее. — Расскажи нам о своей подруге. О партизанке.

Яшка почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это был его шанс спастись. Единственный. Выложить все, что знает. Выдать Зою, ее связных, явочные квартиры — все, чтобы купить себе жизнь. Он так и хотел сделать! Он готов был ползать на брюхе, целовать сапоги этому человеку со льдистыми глазами. Да только ничего этого Яшка не знал. Вообще ничего.

— Я… я все расскажу! — просипел он, и голос его сорвался на жалкий визг. — Она… ее зовут Зоя. Она партизанка. Хотела угнать паровоз… взорвать мост…

— Какой мост? Где она сейчас? Кто ее сообщники? — вопросы задавались спокойно, равнодушно.

И Яшке почему-то сразу показалось, что он немцам не интересен и его сейчас вытащат во двор и шлепнут из пистолета, выстрелом в голову. Яшку коробило от ужаса, от понимания страшной правды: он ничего не знал. Зоя была осторожна. Она говорила с ним только о самом задании, о паровозе. Ни имен, ни мест, ни планов. Он был для нее пешкой, случайным знакомым, которого она решила использовать, а он, как дурачок, клюнул на нее. Понравилась ему шмара. И теперь ему конец. Это вам не легавые из райотдела, эти не станут церемониться и делать все по закону. Для этих законов нет.

Раненый офицер поморщился, поглаживая плечо, и нехотя кивнул солдатам. Те шагнули к пленнику, и Яшка сразу понял, что его сейчас будут бить. Изощренно, расчетливо, долго и очень больно.

— Я не знаю! — завопил он, и в голосе его послышались слезы. — Клянусь, не знаю! Она мне ничего не сказала! Только про паровоз… Я струсил, бросил ее и побежал! Больше я ничего не знаю!

Он рыдал, униженно всхлипывая, вытирая нос рукавом грязной рубашки. Он предлагал им свое предательство, свою готовность выдать все, что знал, а оказалось, что ему нечего предложить. Его товар — информация — оказался фальшивым. Лицо офицера исказилось от брезгливой гримасы. Он что-то негромко сказал солдатам. Те подхватили Яшку и поволокли в коридор. Допрос закончился так же внезапно, как и начался. Его не били, не пытали. Его просто отбросили, как ненужную, пустую шелуху. Яшка сжался в комок и все ждал. Если в коридор направо, то опять в камеру, а если прямо, то… конец, во дворе к стенке…

Солдаты свернули направо. Обратный путь в камеру был еще унизительнее. Его волокли, как тряпку. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке с окончательным металлическим скрежетом. Яшка рухнул на нары. Теперь его трясло еще сильнее. Холод пробирал до костей, но внутри пылал стыд. Он предал, а его предательство оказалось никому не нужным. Он хотел купить жизнь ценой чужой смерти, но у него не нашлось даже этой цены. Он был не просто трусом и предателем. Он был ничтожеством. Пустым местом.

Он закрыл глаза, пытаясь снова увидеть Зою. Но теперь ее лицо было безразличным. Она уже стерла его из своей памяти, как стирают пыль с рук. А он оставался здесь, в каменном мешке, с единственным желанием — жить. Выжить любой ценой, во