Особая война - Сергей Иванович Зверев

— А мы тебе скажем, — покивал Фомин с доброй улыбкой. — Твой отец останется пока у нас, а тебя мы выпустим. Ты будешь ходить по городу, снова пойдешь на базар. Ты все время будешь на виду, чтобы к тебе опять подошла Зоя. Увидела тебя и подошла. Или кто-то из ее дружков. Они подойдут к тебе, Марьяна, обязательно подойдут, потому что им нужен твой папа, который работает на железной дороге. И ты ничего не расскажешь о нашем разговоре, а приведешь партизан к себе домой. Там мы их и схватим, а вас с отцом отблагодарим за помощь в поимке партизан. И уж тем, кого мы схватим, мы сумеем развязать языки, чтобы добраться до остальных.

— Но я не смогу, — стала лепетать Марьяна, попытавшись представить, как она будет врать Зое или другому человеку, делать приятное лицо и звать к себе на чай, врать про отца, что он на работе.

Офицер поднял руку и сделал такой жест, будто приказывал убрать со стола грязную посуду. Подскочил солдат и за шею поднял девушку со стула. Фомин с улыбкой открыл дверь в коридор.

— Сейчас я тебе покажу, Марьяна, как мы умеем развязывать языки тем, кто выступает против нового порядка.

И только теперь девушка услышала крики в коридоре. Кричал человек в какой-то комнате, где-то далеко, может быть, в подвале. Или не человек. Человек так не мог кричать. Зою вели по коридору, велели спуститься по лестнице в подвал, и там Фомин открыл дверь, из-за которой раздавались эти ужасные звуки. Марьяна бросила только один взгляд внутрь: она увидела человека, сидевшего на стуле, у которого к подлокотникам были привязаны руки. Он кричал и извивался от боли, он был весь в крови, а человек в белом халате с помощью каких-то блестящих инструментов что-то делал с его рукой. Это было так ужасно, что нервы девушки не выдержали, и она рухнула в обморок тут же у двери.

Пришла в себя Марьяна уже в той комнате, в которой ее держали эти два дня. Она лежала на спине, а над ней склонился Фомин. Его лицо было таким неприятным, что девушка попыталась вскочить, она стала отползать к стене, чтобы быть подальше от этого лица. А потом она вспомнила ужасную картину пыток в той комнате, окровавленного, ужасно кричащего человека, и ее стошнило.

— Твой папа пока побудет у нас, ты запомнила? — вкрадчиво говорил Фомин. — Если ты будешь послушной, будешь себя правильно вести, то с ним, с твоим папой, такого вот не случится. А если попытаешься обмануть нас, то и его, и тебя ждут пытки! Поняла?

Последнее слово Фомин вдруг выкрикнул с такой злобой, что Марьяна снова чуть было не упала от страха в обморок. Долго, очень долго Марьяна сидела, обхватив голову, зажимая руками уши, чтобы не слышать шагов за дверью, криков где-то далеко в коридоре. Она никак не могла избавиться от ужасной картины, которая стояла перед ее глазами. Слезы сами текли, когда девушка начинала думать, что все это может произойти с ее отцом, с ней самой. Но в то же время Марьяна не могла себе представить, чтобы она встретила на улице Зою и привела ее к себе домой, где ее схватят фашисты. А потом будут пытать. А сама Марьяна снова пойдет на улицу, где ей встретятся другие партизаны, которых она должна будет привести в логово врага.

Врага! Это слово вдруг всплыло в памяти, откуда-то издалека. Из школьных лет, из комсомольских собраний. Они тогда говорили об империалистах, которые хотят уничтожить советскую страну, поработить советский народ. И комсомольцы клялись вместе со старшими товарищами оставаться патриотами своей Родины, бороться, не щадя своей жизни, с врагом. Война неизбежна, говорили тогда, и каждый комсомолец должен встать на защиту Отечества, быть впереди, подавать пример другим. Марьяна подняла голову и посмотрела на стену, но видела она другое: лица друзей, яркие флаги на демонстрации, парки, карусели — и слышала задорный детский смех. «Как же быстро все это ушло из памяти, как быстро я сдалась, — подумала Марьяна. — Хотелось жить, выжить, и мы стали работать на врага. А как же клятвы? Ведь вот он — враг. Перед тобой, и предатели перед тобой, и люди, кто не склонил голову перед врагом, перед тобой». Марьяна вытерла слезы…

Матвей Захарович Попов в сумерках шел из мастерских домой. Рабочего не оставляло ощущение, что за ним постоянно кто-то следит. Уж очень жгли спину чужие глаза. Да и в мастерских народ шептался постоянно, что за всеми стали следить, что появились какие-то люди в чистых спецовках, которые слушали, а иногда и заводили всякие разговоры, за которые немцы вешали без разбора. Что-то фашисты стали подозревать, чуют угрозу. Надо быть осторожнее, надо быть очень осторожным, понимал Попов.

Дойдя до угла, Матвей Захарович остановился. На углу дома снова появилось объявление немецкой администрации. Разобрать крупные буквы было можно, да только читать не хотелось. Опять какие-нибудь призывы выдавать партизан, врагов немецкого порядка, а может быть, и агитация ехать в Германию на работы и кататься там как сыр в масле. Хотелось сплюнуть со злостью, но даже этого делать было нельзя.

— Погоди, не спеши, Матвей Захарович, — послышался знакомый голос, и рядом за углом мелькнуло лицо Семена — связного из партизанского отряда, который жил у Попова до этого несколько дней назад. — Закури, потяни резину.

Попов полез в карман за кисетом, достал обрывок газеты и начал сворачивать самокрутку. Бурсак говорил быстро, предупреждая, что немцы стали что-то подозревать насчет моста. Поэтому всем, кто связан с Поповым в мастерских, нужно затихнуть и не выдавать себя ни словом, ни делом. Про мост ни слова, даже не смотреть в его сторону, все контакты прекратить до особого разрешения. Насыпая в самокрутку табак из кисета, Попов, почти не открывая рта, подтвердил, что появились провокаторы, что немцы очень интересуются настроением среди железнодорожных рабочих. Гестапо днюет и ночует на железной дороге.

— Как Люся себя чувствует, Матвей Захарович? — под конец не удержался и спросил Бурсак.

— Да отошла вроде, совсем поправилась, — чуть улыбнулся Попов. — Спасли девочку.

— Привет ей от Зои, — напоследок сказал Бурсак. — Обязательно передай!

Весь отряд «Дяди Васи» собрался в доме лесника. Редкое явление за последние дни. Даже Зоя оживилась, глядя на товарищей. Температура спала, осложнений Елизавета у крепкой закаленной девушки