Особая война - Сергей Иванович Зверев

Последние объятия, пожелания, улыбки. Седов стал для отряда своим, почти родным, ведь с его прилетами так много связано. Все отошли в сторону, и, чихнув, завелся мотор. Летчик в последний раз поднял руку в меховой перчатке, и самолет побежал по поляне. Он набирал скорость, еще немного, и… все с облегчением вздохнули, увидев, как колеса оторвались от снега и машина, круто задрав нос, поднялась над деревьями.

Ну вот и все — короткое свидание с Родиной закончилось, и снова вокруг только тревожный черный лес, который стал и домом, и укрытием, и другом. Гул мотора стал утихать, а партизаны все стояли и слушали. Неожиданно где-то далеко стали бить «зенитки». Наверняка немецкие, потому что советских зенитных орудий с такого расстояния не услышать. Неужели фашисты увидели Седова, неужели бьют по его самолету? Увы, пока этого не узнать.

— Все, поехали, — приказал Романчук. — Максимов, Лещенко в головной дозор. Канунников, Бурсак — тыльный. Зоя, трогай!

Морозный воздух еще хранил запах бензина и раскаленного металла, как грустное воспоминание о только что ушедшем в небо самолете. Трое груженых саней, глубоко утопая в снегу, тронулись с поляны. Лошади, уставшие от ночного ожидания, фыркали, выдыхая облачка пара, и послушно шли за проводниками. На санях лежало бесценное богатство — ящики со взрывчаткой, ради которых они рисковали очень многим. Была тишина, звенящая, как натянутая струна. На душе у партизан было тревожно, но в то же время не оставляло чувство удовлетворенности. Самолет прилетел, он благополучно сел на подготовленную площадку, груз получен, и можно приступать к реализации плана.

И вдруг где-то вдали послышался гул артиллерийской стрельбы. Что это? Ночью? Артиллерия — это прежде всего боевые действия. Но когда в воздухе с шелестом полетели снаряды, стало понятно — немцы засекли советский самолет, его посадку в лесу. Они определили примерно квадрат, в котором садился самолет, и открыли огонь по этому квадрату, чтобы нанести урон партизанам, которые наверняка получили какой-то груз.

Первые разрывы прозвучали так, будто гигантская дверь захлопнулась и воздух ударил по ушам, по барабанным перепонкам где-то за спиной. Глухой удар «бух», потом еще один. Еловые лапы сбросили с себя шапки снега. Партизаны замерли, обратившись в слух. Но тишины больше не было. Немцы били по квадрату. Они засекли посадку, и теперь огненный капкан захлопывался. Следующий снаряд упал уже ближе, с оглушительным треском, от которого зазвенело в ушах. Лес ахнул, и с треском рухнуло одно из деревьев, полыхнуло огнем, и загорелись ветки старой сосны. Снежная пыль поднялась стеной, в воздухе запахло гарью и развороченной землей. Лошади сразу взбесились. Раньше людей они поняли весь ужас происходящего. Глаза животных налились кровью, с диким ржанием они рванули вперед, сбивая с ног людей, задирая головы. Повозки заскрипели, грозя перевернуться.

— Держи их! Спокойно, спокойно! — хрипло кричал Романчук, но его голос тонул в адской какофонии. — Сорока, помоги Зое!

Снаряды рвались теперь со всех сторон. То где-то в чащобе, осыпая ветки осколками, то совсем рядом, с коротким, как плевок, звуком, вырывая из земли черные фонтаны снега и мерзлой грязи. Каждый разрыв — это был удар по нервам, по ушам. Казалось, сама земля уходит из-под ног. Зоя из последних сил натягивала вожжи, пытаясь удержать взмыленную кобылу, которая била копытами, осыпая ее снежной крупой. Сорока хотел помочь девушке, но и его лошадь сбила с ног, и он теперь просто волочился за санями, держась за вожжи и крича на животных. Впереди появился Максимов. Он бежал, пригибаясь при каждом близком разрыве.

— Командир! Мы слишком кучно идем! — закричал он. — Надо рассредоточиться.

И все поняли самое страшное. Одно прямое попадание в сани со взрывчаткой — и от них, от лошадей, от этого участка леса не останется ничего. Даже воронки. Только пепел.

Романчук, потный, с глубокой ссадиной на щеке, продолжал выкрикивать команды, пытаясь и сам удержать лошадей замыкающих саней.

— Рассредоточиться! — его голос прорвался сквозь грохот разрывов. — Старшина, Сашка, помогайте. Дистанцию между санями! Не меньше пятидесяти шагов! Быстрее!

Это было единственное спасение, единственный шанс спасти хоть что-то, хоть часть груза. Теперь нельзя было двигаться плотной группой, чтобы быть легкой мишенью. Нужно было рассыпаться, ведь враг бил по определенной площади, надеясь на удачу. А это значит, что попадание в сани было бы случайным. Но даже если снаряды и не попали бы в сани, то могли бы быть убиты лошади, погибнуть люди. И партизаны из последних сил удерживали обезумевших от разрывов снарядов лошадей, падали на скользком насте, проваливались в подтаявшие участки, но старались вывезти сани из-под обстрела.

Что началось потом, было похоже на кошмарный танец смерти. Партизаны, обжигая лица ветром, понеслись по лесу, стараясь держать дистанцию. Лошади, подстегиваемые страхом и кнутами, неслись через бурелом, петляли между деревьями. Снаряды продолжали рваться, но теперь их разрывы были не такими сконцентрированными. Один разорвался прямо перед первой повозкой, осыпав Зою, Канунникова и лошадь хвоей и осколками коры. Лошадь оступилась, но не упала, и повозка, проскрежетав полозьями по земле, чудом выкатила из воронки.

— Надо из леса выходить! На опушку! — кричал что есть мочи Максимов. — Через лес не уйдем!

В ушах стоял сплошной гул, мир, казалось, сузился до полосы снега перед полозьями, до спины впереди идущих саней, до свиста и воя, обрывающегося оглушительным грохотом разрыва. Каждый ждал рокового попадания в спину товарища — знака, что огненный круг сомкнулся.

И вдруг, так же внезапно, как началось, стало стихать. Снаряды рвались все дальше и реже, словно артиллеристы переносили огонь, теряя цель. Но это сработал план старшины. Колонна вырвалась из зоны обстрела под прямым углом в сторону опушки. Свист стал доноситься со стороны поляны, которую они уже покинули. Лес редел, появлялись открытые участки местности. Они вырвались. Вырвались чудом.

Когда последние повозки выехали на безопасный участок местности, лошади сами остановились, дрожа всем телом, с повлажневшими от пота боками. Партизаны молча слезали с саней, оглядывались. Никто не верил в тишину. Она давила на уши, привыкшие к грохоту. Смотрели друг на друга — закопченные, с безумными глазами, но живые. И груз, ради которого шли на смерть, был цел. Только теперь, в этой звенящей тишине, их начало мелко трясти.

Бурсак задрал полу пальто и показал дыру от осколка, который каким-то чудом не зацепил его самого. Канунников спрыгнул с саней и поднял воротник полушубка. Он во время этой гонки потерял шапку. Зоя засмеялась и, стянув с шеи шарф, повязала его на голову лейтенанту. Партизаны начали смеяться, глядя друг