Особая война - Сергей Иванович Зверев

удар неподалеку, как будто сверху что-то бросили. Потом еще один и еще. Гранаты! Партизаны закрыли головы руками, вжавшись в землю. Близкий взрыв заставил землю подпрыгнуть, ударил в ноздри кислой вонью сгоревшей взрывчатки. Осколки стегнули по корням, взрыли землю возле ног. Второй взрыв почти рядом и третий чуть дальше. Комья мерзлой земли падали сверху, рассеивался дым, а немцы уже уходили. Офицер выкрикивал какие-то команды, и звук торопливых шагов удалялся. Снова автоматные очереди, но уже дальше в лесу. Еще очереди. Немцы потеряли партизан, решив, что те скрылись в лесу.

Максимов и Канунников еще долго лежали, отдыхая, в этом заваленном буреломом овраге. Затаившись под нависшим корневищем, они слушали удаляющиеся шаги. Они были живы. Жар разгоряченных тел улетучивался, и мартовский холод начинал забираться под одежду. В карманах не осталось ни крошки хлеба, а до лагеря было несколько километров враждебного леса. Может быть, десять или двадцать. Но они были живы. И тишина, наступившая после боя, была теперь не грозной, а почти милосердной. Они выполнили свой долг, и им повезло остаться в живых.

— Так что ты там, Егор, про жену говорил? — улыбнувшись, спросил Канунников.

Глава 8

Ночь была темная, ветреная и очень холодная. И грех было жаловаться на то, что весна так запаздывает. Сейчас партизанам нужен был мороз, снежная метель, ветер, который глушит звуки, относит в сторону осветительные ракеты и загоняет фашистов в блиндажи и ДОТы к теплым печкам и шнапсу.

— Не верю я, что они не пьют, — возразил Лещенко, лежавший рядом с Канунниковым на берегу реки. — Любой нормальный человек с такого мороза и ветрюги примет сто граммов после возвращения. А после ста граммов да с мороза так сладко спится.

«Поспать и хватануть граммов сто и мне бы не мешало, — подумал лейтенант, подтягивая к себе белый мешок с тротиловыми шашками. — Столько отмахать с Максимовым по лесу. Всю ночь топали, чуть не заблудились, но вышли ведь. И обоз цел остался. Как он ориентируется в лесу — это просто невероятно. Когда солнце было на небе — оно понятно! А когда небо затянуло тучами и снег пошел?»

Сашка вспомнил, как навстречу ему бросилась Зоя, когда они со старшиной заявились мокрые и в снегу. Но на шею не бросилась, поймав взгляд Сороки. Интересно, у них разговор, что ли, какой-то был на эту тему? Слышал Канунников от особиста рассуждения о том, что на войне не место женщинам и что всякие отношения во время войны — это чуть ли не воинское преступление. Бурсак сказал, что это глупости, Романчук промолчал, а сам Канунников даже не стал думать на эту тему, хотя… отношение Зои к себе было осознавать приятно. Интересно, хотел бы он себе такую жену, как Зоя. Она энергичная, деятельная, спортивная, неугомонная и с характером. С такой не пропадешь, но вот нужно ли это в доме, в семье? Детей воспитывать с таким характером? А нужен ли он, такой характер, или нужна забота, ласка материнская? Наверное, главное в семье — взаимопонимание, уют и душевное тепло. Ласка! А может, ему это все из-за войны так думается о семейной жизни. Нахлебался по самые ноздри, человеком себя чувствовать перестал. Столько злобы нечеловеческой накопилось внутри, что готов врага голыми руками рвать, как зверь. Да и как иначе! После лагеря, после того, что видел и на себе самом испытал… Не о том думает, прочь эти мысли, сейчас главное там — на льду, под мостом.

Лещенко посмотрел на часы — двадцать минут прошло, и тогда он тихо скользнул на лед по прибрежному снегу и медленно, не делая резких движений, пополз к мосту, волоча рядом мешок с несколькими тротиловыми шашками. Через двадцать минут за ним двинется Канунников. В небо взмыла осветительная ракета и повисла, освещая под собой мост, берега реки Дроздянки и неровный лед трепещущим, мерцающим светом. Лейтенант поежился в ватнике и стеганых штанах под белым маскировочным костюмом. Ночь висела над замерзшей рекой черным, продуваемым насквозь пологом, а ветер звенел в обледеневших проводах и выл в железных фермах моста, нависавшего громадой над узкой рекой. Этой ночью им впятером предстояло перетащить и рассовать возле опоры моста тротиловые шашки и замаскировать их в ледяных торосах.

Максимов уполз первым, волоча рядом с собой белый мешок с десятью шашками. Через двадцать минут следом за ним спустился на лед Лещенко. Потом пойдет Сашка, за ним Бурсак, Романчук. Сейчас они лежали в промерзших камышовых зарослях на берегу и ждали своей очереди, вглядываясь в темноту, где угадывался зловещий силуэт моста, в фигуры часовых. Прошло еще двадцать минут, и Канунников тихо сполз по снегу на шершавый лед, придерживая мешок с взрывчаткой. Каждое движение было мучительно медленным, выверенным до сантиметра. Торопиться нельзя, делать резкие движения тоже. Любой часовой, немецкий солдат, может бросить взгляд вниз на лед и заметить движение. И тогда весь замысел, все планы, все полетит к черту. Других вариантов подрыва моста у партизан не было.

Холод пробирался сквозь ватник, шипами впивался в грудь, сковывал мышцы, превращая их в деревянные. Дыхание становилось коротким, поднималось белое облачко, которое тут же разрывал ветер. Канунников остановился и посмотрел назад. За ним на лед плавно сползал Бурсак. Молодец, двигается очень осторожно, оценил лейтенант и снова двинулся вперед. Он полз, прижимаясь к неровностям льда, чувствуя, как тот трещит и поет под ним тонкими ледяными струнами. Ветер бил ему в лицо колючей метелью из снежной пыли, слепил глаза.

И тут небо будто разорвалось. С шипящим свистом ввысь взмыла осветительная ракета. Немцы пускали их беспорядочно, от скуки или от нервного напряжения. Канунников вжался в лед, превратившись в еще один из белых бугорков. Ракета повисла под облаками ослепительным призраком, отбрасывая резкие, уходящие в никуда тени. Стальной мост предстал во всей своей громаде: ажурные фермы, темные пролеты, рельсы, блестящие, как лезвия. Наверху, у самого края, промелькнули фигуры двух патрульных. Слышен был даже скрежет их сапог по снегу и обрывки гортанной речи. Сердце лейтенанта колотилось так, что, казалось, эхо от его стука должно разнестись по всей реке. Он не дышал, сливаясь с холодом, становясь его частью.

Ракета догорела, и тьма хлынула обратно, став еще чернее и гуще. Максимов дополз до самого моста. Все, дальше пока нельзя, дальше промоина, участок чистой воды. Здесь надо маскировать тротиловые шашки, присыпать снегом. Каждая шашка обмотана белым бинтом. Женщины в лагере занимались этим весь день, изведя почти все