Особая война - Сергей Иванович Зверев

Матвея Захаровича надо спрятать. И Люсю тоже. — Максим Кобяков, высокий седовласый рабочий, посмотрел на свои руки. — Душа не терпит уже. Мы же немцев уже прогоняли один раз. Я с батькой своим тогда за винтовку брался. А потом с Польшей! Опять терпеть будем на нашей земле врага?

— Не торопись, Максим. — плечистый, коренастый Тарас Савченко продолжал старательно вытирать руки ветошью. — Всему свое время. А то, что партизаны появились в наших краях, это дело. С ними связаться надо, а они знают только Матвея Захаровича. Можем и к ним уйти. Вон, Турчик себе и винтовку уже припрятал. Так, Рыгор?

Савченко с усмешкой назвал Григория Рыгором на белорусский манер. Они дружили с детства. Турчик был хорошим охотником, служил в Красной Армии, был снайпером и даже инструктором по стрелковому делу. Попов благодарно посмотрел на старых товарищей. Они знали от него, что в городе появились партизаны, но не расспрашивали об этом, понимая, что болтать пока нельзя. Теперь время пришло, каждый так думал.

— Смотрите. — Кобяков указал на цех, в котором появились гитлеровцы во главе с офицером. — Разошлись, чтобы не заподозрили, что мы сговор готовим.

— Ребята, что бы ни случилось — не психовать и не вмешиваться, — строго приказал Попов, и все кивнули.

Но было отчего психовать. Немцы вместе с переводчиком подошли к верстаку, за которым Попов обтачивал напильником деталь. Молодой офицер ткнул пальцем в грудь рабочего и что-то сказал по-немецки.

— Ты Матвей Попов, — сказал по-русски переводчик. — Ты пойдешь с нами. Сопротивляться и неповиноваться не советую. Твоя дочь Люся в гестапо и ждет тебя.

Матвей Захарович стиснул рукоятку напильника с такой силой, что дерево под его рукой едва не треснуло. Переводчик заметил, как побелело лицо Попова, и чуть отступил назад. Двое солдат положили руки на автоматы, которые висели на ремнях у каждого на груди.

— Ты это, Матвей, не дури, — предупредил настороженно Фомин. — Если что, они твою девчонку не пощадят. Веди себя прилично, послушно, и тогда все будет хорошо. И кусок хлеба с маслом всегда будет.

— Как у тебя? — хмуро глянул на переводчика рабочий. — Масло-то хоть вкусное? Сливочное?

Другие рабочие со злостью смотрели, как уводят Попова, но каждый понимал, что сейчас сопротивляться бесполезно. Этим ничего не добьешься. Напади они на солдат в цеху, и снаружи прибегут другие, начнется стрельба, погибнут люди, а спасти Попова, может, и не удастся. А если удастся, то куда бежать средь бела дня? И ничего не готово, у каждого дома жена. Ну, не у каждого. Вон Петр вдовец, похоронил свою жинку. А у Турчика и жена, и сын дома. И оставалось только провожать глазами уводимого Попова, стискивать инструмент и удерживать бушующую в груди злость. Да и ту скрывать надо, потому что не все в цеху готовы сражаться с врагом и Родину освобождать. Есть тут и новички, невесть откуда взявшиеся. Поговаривают, что специально доносчиков заслали в среду рабочих.

Попова затолкали в кузов автомашины, где сидели немецкие автоматчики. Рабочий смотрел не на товарищей, не на городок, он смотрел перед собой и не видел ничего. Перед глазами стояла дочь Люся, с которой неизвестно что сейчас. То ли дома, то ли… Фомин, сволочь, сказал, что немцы ее забрали. Вроде как в заложники, чтобы отец не сопротивлялся. А может, и ее допрашивать будут: кто приходил, когда приходил, знает она, что это были партизаны, или нет? А если девчонка со страху или от боли сознается и все расскажет? Попов закрыл глаза и застонал в голос от ужаса, представив, как гестаповцы могут пытать его дочь.

Но с Люсей пока гестаповцы обошлись просто. К дому подъехала черная легковая машина. Оберштурмбанфюрер Хартманн вместе с двумя солдатами вошли во двор и направились к дому. Один солдат остался снаружи, а второй толкнул ногой дверь и вошел первым. Люся, которая видела в окно, что приехали немцы и идут к дому, испуганно прижалась спиной к печке. Офицер, у которого левая рука висела на перевязи на груди, осмотрел дом, отодвинул занавеску и заглянул за нее на пустую кровать, потом повернулся к Люсе.

— Одевайся, девочка, ты поедешь с нами, — сказал он по-русски с немецким акцентом.

— Папа, — пробормотала Люся и отрицательно замотала головой. — Я не поеду.

— Одевайся, твой папа у нас и ждет тебя! Ты же не хочешь, чтобы папа боялся за тебя. Быстро!

Люся заплакала, бросилась к гвоздю у двери, на котором висело ее пальтишко и шерстяной платок. Она надела на ноги старенькие валенки и беспомощно стала смотреть на офицера, а ее пальцы никак не могли от страха застегнуть пуговицы на пальтишке. Дорога до здания, в котором размещалось отделение гестапо, оказалась короткой. Люся вместе с офицером вошла в дверь, где ее взял за руку какой-то мужчина в черном пальто. Он сказал ласково, что надо идти к папе, и повел девочку по коридору, потом по лестнице вниз. Ноги у Люси от страха не слушались, и она несколько раз чуть не упала на лестнице. Мужчина открыл дверь, и они вошли в комнату без окон. Комната была пуста.

— А где же папа? — с трудом шевеля губами, скованными от страха, спросила Люся.

— Скоро придет, — улыбнулся нехорошей улыбкой мужчина. — Сиди и жди его!

Люся не села, она почти упала на деревянную лежанку у стены. От ужаса ее трясло так, что она не могла поправить платок на голове, и он сползал по спутавшимся волосам на ее плечи. Плакать Люся тоже не могла. От страха слезы из ее глаз не полились. Только сильный озноб скручивал ее тельце, как тисками.

Попова сразу привели в кабинет Хартманна. Гестаповец смотрел на рабочего, рассчитывая на то, что этот человек уже сломлен тем, что его дочь тоже в этих стенах и что любая его попытка запираться, отказаться от сотрудничества обернется муками для его дочери, муками физическими, да и моральными тоже. Какой ребенок выдержит, если на ее глазах будут истязать отца. Какая девочка выдержит крики боли своего отца, кровь на его теле. Оберштурмбанфюрер не сомневался в успехе своей обработки Попова. Это была для него рутина, повседневное обязательное действие, которое позволяет очищать земли, принадлежащие рейху, от вражеских поползновений, от скверны, от сопротивления новому порядку. Скучная повседневная работа.

— Попов, я знаю, что ты связан с партизанами, и не требую от тебя каких-то подтверждений того. Не будем играть в слова, потому что они просто слова: предательство, преданность, обман, истина. Это все оставим писателям. А мне от тебя нужно