Особая война - Сергей Иванович Зверев

Тишина эта и насторожила их обоих одновременно. Пропал стук дятла. Смолк щебет птиц в кустарнике. Они вдруг снялись с веток, с шумом пронеслись над кронами деревьев и исчезли. И солнце, пробивавшееся сквозь частокол сосен, вдруг предупредило партизан об опасности. Это неестественное заметил первым Максимов — крошечный блик на фоне серого ствола дерева. Блик, которого не должно быть в безлюдном лесу.

— Ложись! — шикнул старшина, но было уже поздно.

Сухой треск очереди немецкого автомата разорвал лесную тишину. Пуля рикошетом срезала кору с сосны в сантиметре от головы Канунникова, и лейтенант тут же бросился в сторону за дерево и откатился по снегу, занимая позицию. Из-за бурелома, с пригорка, брызнули огненные язычки выстрелов. Засада. Их не меньше отделения, решил Канунников, уже вжимаясь во влажную землю за стволом сосны и давая короткую очередь в сторону пригорка. Человек десять, может, двенадцать! Но выкрики левее заставили засомневаться. Нет, больше, намного больше. И они сейчас бросятся в лес. Они нас тут ждали.

— Максимов! К саням! Доложи: засада, до взвода фрицев. Пусть командир сворачивает на старую гать, отмеченную на карте. Здесь по дороге не пройти. Живо!

Старшина, не говоря ни слова, лишь кивнул. Спорить, оставаться — значило погубить всех. В бою все решает командир, а дисциплина важнее всего. Да и груз был важнее их жизней. Максимов отполз за густой еловый подрост и, поднявшись во весь рост, бросился назад, к обозу, пригибаясь и петляя между деревьями. Пули свистели у него за спиной, впивались в мохнатые еловые лапы, сбивая ветки, осыпая спину партизана еловой хвоей.

Лейтенант остался один. Его задача была — задержать фашистов и дать время обозу свернуть, углубиться снова в лес. Увы, они оказались не в том месте, какое определили по карте. Намного ближе к опушке, к дороге. Лейтенант вел огонь короткими, точными очередями, то и дело меняя позицию. Немцы, поняв, что партизан один, уверенные в своем преимуществе, попытались прижать его к земле огнем и атаковать с двух сторон. Но Канунников, перекатываясь с боку на бок, отползая ужом за соседнее дерево, успевал смотреть в обе стороны и поливать метким огнем врага. Он уложил троих, и немецкая цепь залегла. Он слышал их гортанные крики, видел серые шинели. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Он думал о том, что вот так, в глухом мартовском лесу, и проходит его война. Не на широких полях, а вот здесь, у этого поваленного ветром дерева. И может, это его последний бой, но врагу этот бой обойдется очень дорого. За все заплатят фашисты лично ему — бывшему узнику концлагеря Аушвиц, лейтенанту Красной Армии Александру Канунникову…

Максимов, запыхавшись, подбежал к саням, где партизаны, услышав стрельбу, уже заняли оборону.

— Засада! — выдохнул старшина. — Лейтенант велел сворачивать на старую гать, уходить через болото, оно еще должно быть замерзшим! Фрицев много!

— Сорока, сворачивай, — указал рукой направление Романчук. — Веди обоз!

Особист молча дернул вожжами, хлестнул концом их по спине свою лошадь, и та послушно рванулась, сани развернулись, уходя в сторону от гибельной тропы. Максимов посмотрел им вслед, убедился, что они уходят, а Лещенко и Бурсак уже бегут к командиру, срывая с плеч автоматы. Старшина схватил с последних саней два подсумка с магазинами для «шмайсеров», развернулся и побежал обратно — туда, где оставил Канунникова. Он не мог по-другому. Бросить лейтенанта одного — это было не по-товарищески. Через несколько минут он уже полз к позиции Канунникова. Лейтенант переползал, перебегал, снова падал в снег, отстреливаясь от фашистов, держа их на расстоянии. У него явно кончались патроны, на снегу валялись уже пять пустых автоматных магазинов, лицо лейтенанта было исцарапано хвоей, но в глазах горел упрямый огонь.

— Я же приказал… — начал Канунников, но Максимов, не отвечая, бросил ему два подсумка и лег рядом.

— Теперь, лейтенант, вдвоем веселее, — только и сказал он хрипло и дал несколько очередей по немцам.

Появление подмоги озадачило немцев. Они ждали, что сопротивление вот-вот будет сломлено, а тут огонь удвоился. Максимов, меткий стрелок, уложил еще одного. Они отползали дальше в лес, ведя огонь, уводя за собой преследователей. Они слышали, как сани уже скрылись в глубине, звук полозьев затих. Их задача была выполнена. Груз спасен.

Теперь оставалось самое страшное — уходить самим, не оставляя следа. А если уйти не удастся, что скорее всего, то погибнуть с честью и забрать с собой как можно больше фашистов. Партизаны поднимались и бежали сквозь лес, и снова падали в снег, и снова огрызались автоматными очередями. Но немцы шли по пятам, как гончие. Пули свистели все чаще и все ближе. Фашистам удалось обойти партизан с двух сторон, угроза окружения снова нависла над ними. Патроны таяли на глазах. Вот у Канунникова щелкнул затвор на последнем магазине. Вот Максимов отшвырнул свой автомат и размахнулся — в немцев одна за другой полетели две гранаты. Взрыв прямо, взрыв левее! В ответ крики, проклятья, вопли от боли.

Пока враг был в замешательстве, партизаны отбежали к заросшему оврагу, глубокому, с обледеневшими склонами. Немцы окружали. Выхода не было. Канунников и старшина смотрели друг на друга, два бойца, прикрывших обоз в промерзлом белорусском лесу. Оба понимали, что это конец. Без надежды на что-либо. Без патронов. Три гранаты и два пистолета — слишком слабая надежда спастись, скорее просто отсрочка смерти.

— Ну что, старшина, похоже, приехали, — тихо сказал Канунников, и в его голосе не было страха, а лишь усталость и горечь.

— Еще поглядим, лейтенант, — упрямо буркнул Максимов. — Я еще с женой не попрощался.

Канунников вспомнил, как в Польше он укрывался от преследовавших его фашистов с собаками, погрузившись с головой в ледяной ручей. Здесь ручьев, озер и речек не было, но вот этот склон, который ведет на дно оврага, к старому высохшему руслу ручья, заваленному буреломом… Это был слабый шанс на спасение, отчаянный, но все же шанс.

— За мной!

Они скатились по скользкому склону, уходя в бурелом, как рыбы в воду. Немцы, подойдя к краю оврага, дали несколько длинных очередей наугад, вдоль склона. Пули цокали по сухим сучьям. Партизаны, прижавшись друг к другу, втиснулись под корни вывороченного дерева. Фашисты открыли ураганный огонь по валежнику, но ствол дерева, его комлевая часть, толстый слой смерзшейся земли защищали как броня. Неожиданно выстрелы прекратились, и наступила тишина. И вдруг