Особая война - Сергей Иванович Зверев

весь ужас, что он повидал. — А ты знаешь, что было в Польше, еще до тебя, когда мы только там обосновались и пытались найти помощь в городе среди местных? Нашелся там один человек, антифашист, рабочий с завода. Его жена помогала нам. Они любили друг друга. Он пошел ее предупредить, почуял неладное. Его взяли вместе с ней. Под пытками он никого не выдал. А она не выдержала, когда мужу на ее глазах стали ломать пальцы. Сдала двух человек. Из-за любви.

Сорока говорил негромко, но каждое слово падало тяжело, как гиря.

— А лейтенант Канунников? Хороший командир. Хладнокровный. А если он, видя тебя в опасности, бросится напролом? Погубит себя, погубит отряд? Ради чего? Ради твоих глаз? Это поможет выжить?

Зоя молчала, сжимая кулаки. Ей хотелось кричать, спорить, доказывать, что Сорока циник, что он ничего не понимает в настоящих чувствах. Но где-то в глубине души шевельнулся холодный, разумный червячок сомнения. Она вспомнила тот панический ужас, который охватил ее в городе, когда она поняла, что «доктор» — не доктор, а гестаповец. И что ее окружают гестаповцы и вот-вот схватят. Этот ужас был не из-за себя — из-за того, что подвела товарищей, подвела его.

— От нее, от этой любви, — продолжал Сорока, и голос его снова стал усталым и глухим, — одни неприятности. Отвлекает. Делает уязвимым. В нашем деле быть уязвимым — значит быть мертвым. И тянуть за собой других. Ты сильная девушка, спортсменка. Закалка у тебя есть. Побереги ее для дела. Для Победы. А все личное… оставь на потом. Если доживем.

Особист замолчал. В лесу снова воцарилась тишина, теперь казавшаяся еще более гнетущей. И звук обледенелых веток дерева, позвякивающих над головой на ветерке, лишь подчеркивал безмолвие. Зоя смотрела в черноту леса, но видела не деревья, а лицо лейтенанта. И оно вдруг показалось ей не источником силы, а мишенью. Мишенью для врага и для ее собственных ошибок.

— Я поняла, товарищ капитан, — прошептала она, и голос ее был безжизненным, как этот лесной снег.

Сорока тяжело вздохнул:

— Ладно, орленок. Не замерзай. Попытайся поспать. На рассвете двинемся.

Погасив самокрутку, он откинулся на санях. Зоя лежала в темноте, чувствуя, как рушится ее хрупкий, воздвигнутый на любви мир. И мартовская ночь, холодная и беспощадная, длилась еще бесконечно долго, не обещая ни света, ни тепла.

Продрогшие за ночь партизаны стали подниматься с телег, энергично размахивая руками, делая приседания. Романчук, вернувшись ночью, сказал, что дорога рядом и разводить костер нельзя. С рассветом тревога только усилилась, потому что неподалеку были слышны звуки моторов. По дороге двигался какой-то транспорт. Что это? С началом дня оживились перевозки в фашистских гарнизонах. Но немцы так рано не начинают без серьезной необходимости какую-то активную деятельность. У них все основано на строгом порядке. И когда рассвело, Канунников и Максимов снова отправились на опушку на разведку.

— Хуже не придумаешь, — стал рассказывать лейтенант, когда Романчук разложил на телеге карту. — Есть несколько ориентиров, за которые можно зацепиться. Смотрите, вот здесь проходит дорога без покрытия. Изгиб дороги на местности соответствует изгибу на карте и форме окраины лесного массива. Остатки телеграфных столбов — линия проходит под похожим углом относительно дороги. Вот здесь на карте указано, что мы находимся в смешанном лесу, а севернее — сосновый бор. На местности соответствует. Ну и поле — сельскохозяйственное угодье в довоенное время, а сейчас выглядит как запущенное поле, которое раньше обрабатывалось.

— Не факт, ребята, — покачал головой Сорока. — Вполне может быть совпадением.

— Других примет нет, — возразил Максимов, — больше пока опереться не на что. Единственное, что мы можем, — это двинуться в юго-западном направлении, потому что здесь, предположительно, густой лесной массив и мы не наткнемся на фашистов. А потом, через десять километров, свернем на юго-восток и выйдем так же через лес к нашей базе.

— Лошади голодные, уставшие, — снова продолжил Сорока. — Может, не рисковать? Редколесьем на юг, как указано на карте. Проскочим открытый участок и сократим путь километров на двадцать.

— Зоя? — Романчук повернулся к девушке. — Как твое мнение, знаток лошадей, не упадут наши гнедые? Пойдут?

— Голодные, конечно, — ответила Зоя, гордая, что ее спрашивают, с ней советуются, — но за ночь они отдохнули, а как почувствуют, что дом близко, пойдут веселее. Они все чувствуют. Тем более что мы пойдем пешком, а на каждых санях у нас от силы по шестьдесят-семьдесят килограммов груза.

— Да, ситуация! — проворчал Романчук. — Ладно, для нас сейчас самое главное — сохранность груза. Чем дольше идем, тем меньше сил у лошадей остается. И если натолкнемся на врага, это будет решающий фактор. Идем, как предлагает Олег Гаврилович, — коротким путем, но очень осторожно.

— При условии, что мы точно определили наше положение на карте, — тихо сказал Канунников.

— При условии, что мы точно определили наше положение на карте, — соглашаясь, повторил слова лейтенанта Романчук. — Но опираться нам больше не на что. Будем следить за изменением местности по мере движения. Другого выхода не вижу. Саша, ты со старшиной в головной дозор. Если что, сразу давайте сигнал.

И все-таки они ошиблись. Скорее всего, немцы, открыв ночью артиллерийский огонь по тому участку леса, где, предположительно, садился на партизанскую площадку самолет, понимали, что не уничтожили русских. И на всякий случай, чтобы покончить с партизанами в этом районе раз и навсегда, перекрыли выходы из леса, устроили засады возле основных дорог. Ведь, по их мнению, самолет садился не случайно, он привез какой-то груз, и партизаны должны вывезти его из зоны посадки.

Этот мартовский день обещал быть солнечным и морозным. Зима, уже побежденная календарем, цеплялась за белорусскую землю. Лишь в нескольких местах на бугорках уже проступала черная земля и прошлогодняя трава. Но в густых ельниках и оврагах еще лежали нанесенные ветром сугробы, обдающие ледяным дыханием предыдущей ночи. Но днем уже ощущался запах лесной сырости, прелой хвои и далекой, невероятной весны.

Старшина Максимов и лейтенант Канунников двигались впереди маленького обоза, растянувшись метров на пятьдесят. Они были глазами и ушами отряда. За их спинами, медленно скрипя полозьями по подтаявшему насту, ползли трое саней, груженные тюками с взрывчаткой — бесценным грузом. Максимов, коренастый и крепкий, как лесной пень, шел первым. Его опыт был самым ценным в отряде: радист, диверсант, прошедший специальную подготовку и заброшенный в отряд «Дяди Васи», он должен был помогать в выполнении важных и сложных заданий командования, учить партизан азам разведывательно-диверсионной работы и науке выживать в лесах. Его глаза легко схватывали, отличали все особенное, несоответствующее: он легко примечал свежий