Особая война - Сергей Иванович Зверев

на друга, чувствуя, что это какой-то обратный эффект после пережитого, после того, как смерть прошла всего в двух шагах от каждого. Романчук уселся на край саней и достал карту. Зоя подошла к своей лошади, поглаживая ее, шепча что-то успокаивающее. Она достала из кармана кусок хлеба, и лошадь благодарно взяла его мягкими губами с девичьей ладони.

— Черт, куда нас занесло? — Канунников и Максимов подошли к командиру.

— Мы были вот здесь, — указал пальцем на карте лейтенант. — До начала обстрела мы ехали вот в этом направлении, а потом… Потом началась эта какофония. Но по прямой мы точно не ехали. Мы старались удержать лошадей, а они метались, выбирали дорогу сами, где им было легче. Мы точно два раза поворачивали.

— Четыре, — поправил Максимов. — Обстрел длился 34 минуты, мы сделали четыре поворота. Первый направо, там был овраг, и мы его чудом миновали, а могли бы в него свалиться. Потом налево, но немного. Потом плутали и еще два раза, и оба направо. Мне, по крайней мере, так показалось.

— Да уж, — покачал головой командир. — Нам всем такое за эти полчаса казалось, что маму вспомнишь. Молодец, старшина, — и время засек, и направление пытался отследить. Осталось понять, точно или нет.

— По времени точно, — пожал плечами Максимов. — А насчет поворотов не уверен. Но если высчитать среднюю скорость, хотя бы пятнадцать километров в час, то мы вполне могли проскакать семь-восемь километров. А может, и больше. В темноте никаких ориентиров. Наверное, придется ждать рассвета и сверяться.

Максимов вопросительно посмотрел на Романчука, и тот согласился. Иного выхода просто не было. Двигаться на уставших лошадях смысла нет, потому что не знаешь, куда едешь. И животным, и людям надо дать отдохнуть, а когда рассветет, найти ориентиры на местности и сверить их с ориентирами на карте, тогда будет понятно, куда и как двигаться.

— Сорока, Лещенко в боевое охранение. Смена через час — Канунников и Бурсак. Разойдитесь метров на пятьдесят. Остальным отдыхать. Максимов, со мной. Проверим, что там на опушке.

Лес стоял черный и безмолвный, как стена. Мартовская ночь, хоть и предвещала скорую весну, все еще дышала ледяным воздухом. Звезды, яркие и колючие, словно осколки льда, застряли в голых ветвях вековых сосен. Сани, глубоко увязшие в снегу, казались крошечным островком жизни в этом застывшем мире. От лошади, покрытой инеем, поднимался густой пар.

Зоя Лунева, кутаясь в полушубок и поджав ноги в валенках, лежала на соломе в санях. Ей было приятно, что рядом сидел, откинувшись на мешок с тротилом, Саша Канунников. Девушка думала о нем и постепенно задремала. Она проснулась от шевеления рядом и поняла, что лейтенанта уже нет, а рядом усаживается капитан Сорока.

— Что там, Олег Гаврилович? — спросила Зоя.

— Спи, орленок, спи. До рассвета еще далеко, — сказал особист, роясь в кисете и доставая оттуда обрывок газеты для самокрутки.

— Не спится, устала очень, — ответила девушка. — А может, от пережитого.

Зоя сдержала вздох. В ушах еще стоял свист ветра, а в висках стучало от напряжения и страха — они чудом ушли от обстрела, заблудились, и теперь единственным их спасением был этот глухой, незнакомый лес. Но страх перед немцами был приглушен другим, более знакомым и потому более гнетущим чувством — ожиданием разноса. Не зря Сорока подсел к ней. Наверное, сейчас будет отчитывать ее. При всех в доме лесника не стал, пока она с температурой лежала, тоже не трогал, а теперь, наверное, будет воспитывать.

Капитан сидел рядом, неподвижный, как одно из лесных деревьев, и молча курил в рукав. Только изредка его лицо и рука освещались огоньком самокрутки. Лицо особиста в темноте было неразличимо, только огонек папиросы на мгновение выхватывал из мрака скулы и глубоко посаженные глаза. Зоя знала, что он не забыл. Не мог забыть тот злополучный день, когда она, ослушавшись приказа, самовольно ушла в город, чтобы самой найти помощников, доказать всем, что она что-то может. Едва не попала в лапы гестапо, едва не провалила явочную квартиру Попова и не погубила их с дочерью Люсей. Когда Зоя вернулась мокрая, продрогшая в лагерь, то отделалась строгим выговором, серьезным разговором и предупреждением, которые ей вынес Романчук, но взгляд Сороки, тяжелый и испытующий, как будто намекал, что разговор еще впереди. Не мог промолчать Сорока, не такой он человек. По его мнению, в отряде должна соблюдаться субординация, быть исключительный порядок и дисциплина. И вот эта ночь, эта вынужденная остановка казались ей той самой ловушкой, которую приготовила ей судьба.

Она с обреченностью ждала, что капитан заговорит именно об этом. Ждала привычной, сухой и точной, критики, разбора ее «политической незрелости» и «партизанского самовольства». Но Сорока заговорил совсем о другом. Его голос прозвучал негромко, глухо, как-то необычно по-медвежьи в этой морозной тишине. Это было так непохоже на Сороку, что Зоя буквально обомлела. Да еще это его обращение «орленок», которое появилось совсем недавно. Еще до ее «проступка».

— Замерзла, орленок? — спросил Сорока, и в его обращении прозвучала неожиданная, почти отеческая нотка.

Зоя вздрогнула, будто от прикосновения.

— Ничего, товарищ капитан. Доживу до рассвета.

— До рассвета далеко. — Сорока сделал медленную затяжку. Огонек осветил его лицо — усталое, изможденное. И он добавил: — А мысли, они на морозе еще хуже мерзнут. Особенно лишние.

Зоя внутренне вся напряглась. Она почуяла подвох.

— У меня нет лишних мыслей, — постаралась твердо ответить девушка. — Думаю, как бы к базе нашей выйти.

— Врешь, — мягко, беззлобно отрезал Сорока. — Ты думаешь о Канунникове. Саше Канунникове.

Имя прозвучало как выстрел в ночной тишине. Зоя почувствовала, как кровь бросается ей в лицо, и поблагодарила темноту, скрывшую ее румянец. Она хотела возразить, что-то крикнуть, но слова застряли в горле комом. Она и правда думала о нем. О его улыбке, о том, как ловко он бросал гранату на тренировках, о том, как он, рискуя собой, прикрыл ее от осколков во время этого ужасного налета.

— Я… я не понимаю, о чем вы, Олег Гаврилович.

— Понимаешь. — голос особиста снова обрел привычную стальную твердость. — И я понимаю. Вижу, как ты на него смотришь. Как светлеешь вся, когда он рядом. Это заметно. Заметно не только мне.

Сорока помолчал, как будто давая Зое осознать тяжесть этих слов.

— На войне, девочка, нет места любви. Это роскошь. Это слабость. А слабость на войне пахнет кровью. И смертью.

— Это неправда! — вырвалось у Зои, и голос дрогнул. — Это помогает выжить! Думать о чем-то хорошем, светлом…

— Помогает? — Сорока резко повернулся к ней. В его глазах, казалось, отразился