Особая война - Сергей Иванович Зверев

которое позволило поверить в себя. Они смогли, у них получилось. Они спасли самолет и летчика. И Седов улетел к своим за линию фронта на починенном партизанами «ишачке». А ведь из-за этого самолета, спасая его, они вступили в бой с фашистами, разгромили колонну с бензовозами на мосту. От этого сгорел и сам мост, а потом гитлеровцы месяц возили грузы в объезд, делая крюк почти в тридцать километров. Да, это были их первые победы, а последняя вон, на западе — станция, на которой сгорел состав с бензином и состав с боеприпасами. Станцию так и не восстановили — настолько сильными были разрушения.

Все замолчали, вспоминая Польшу, вспоминая те дни, когда собирался отряд. Как встретили вырвавшегося из концлагеря Сашу Канунникова, как освободили Лещенко и Бурсака, как появилась Зоя Лунева. И где-то там, за линией фронта Игорь и Светлана — дети Петра Васильевича и Елизаветы, успевшие хватить огня и горя вместе со взрослыми.

Глава 7

Максимов и Бурсак явились утром. И несмотря на то, что вошли они тихо, стараясь никого не будить, все равно партизаны, спавшие мертвым сном после нечеловеческой ночной работы, поднялись, встретили товарищей, вернувшихся из города. Елизавета поставила на стол еще теплую кашу, которую держала в кастрюле, завернутой в полушубок. Мужчины накинулись на еду, одновременно рассказывая о результатах своих поисков.

— Это здание сыродельни. Еще дореволюционное. Цеха разрушены, а административное здание сохранилось. Крепкое кирпичное!

— Значит, там и камеры, где содержатся арестованные? — спросил Романчук.

— Там есть подвалы, — подтвердил Бурсак. — Я разговаривал со стариком-сыроделом. Он говорит, что в этом здании хранились дешевые сыры, которым нужна маленькая выдержка. А дорогие сорта хранились в особых помещениях под цехами. Они не пережили обстрелов. А в этом несколько кабинетов, где проводят допросы, там же сидит дежурный, а сами офицеры гестапо живут по квартирам в городе.

— Сколько человек охраны?

— Около двадцати, — ответил Максимов. — Три постоянных поста, два из них суточные, один только ночной — всего десять человек суточного караула. Казарма там же на первом этаже. Занимают две комнаты. Из техники — два легковых автомобиля и грузовик. Вооружение только стрелковое: винтовки у фельдфебелей, а их четыре человека, автоматы.

— Многовато для нас, — покачал Канунников головой. — Их двадцать, а нас семеро, если считать Сороку и Зою. Один к трем соотношение, только нам еще придется здание штурмовать.

— А неожиданность? Фактор неожиданности? — лихо подмигнул Бурсак. — У нас еще пулеметы есть, гранаты. Снять часовых ножами, забросать казарму гранатами и на их же машинах вывезти арестованных в лес, а там пересадить на сани — и айда в самую чащу. Никто и не сунется догонять нас. А? Как я придумал?

— Придумал хорошо, — кивнул Максимов. — Но любая заминка — и к зданию приедут автоматчики из гарнизона. А еще в подвале может быть пост для охраны камер. А если они не захотят сдаваться и будут отстреливаться до последнего, зная, что подмога прибудет очень быстро? Сразу же весь наш план оборачивается провалом. Нет, Семен, тут наскоком не взять, нужно иметь план здания, нужен человек, который бывал в подвалах, кто там сидел. А еще нам после этого нападения придется менять место лагеря. Немцы из кожи вон вылезут, но будут нас искать и прочесывать лес. Надо уходить в большой массив на юго-запад.

— Прав старшина, — согласился с Максимовым Романчук. — Но об этом мы подумаем чуть позже. А сейчас для нас главное — принять самолет, получить груз и доставить его в лагерь.

…Наверное, командование фронтом получало сводку погоды, поэтому и торопило с отправкой самолета к партизанам. Эта ночь, как и предыдущая, была пасмурная, темная, про которую говорят: «Хоть глаз выколи». Партизаны, стоя посреди посадочной полосы, напряженно прислушивались. Они ждали самолет уже около двух часов. Лес, заваленный мокрым слежавшимся снегом, тонул вокруг поляны, как в черной смоле. Воздух был резок и звонок, он обжигал легкие морозной остротой, пах хвоей, талым снегом и горьковатым дымком от костерка, от которого потом будут зажигаться факелы для обозначения посадочной полосы.

Внезапно в ночи издалека донесся звук. Сначала едва уловимый, похожий на комариный звон, он быстро нарастал, превращаясь в знакомое, родное, разрывающее душу прерывистое урчание.

— Наш! — сразу же определил Максимов. — У-2.

— Приготовить факелы! — крикнул Романчук, волнуясь, как на первом свидании.

Уже принимали самолет, уже прилетал Седов, а все равно волнение. Ведь не откуда-то, а от своих, из-за линии фронта самолет. Это многое значит для партизан, живущих и сражающихся в полном окружении врагов день и ночь. И с каким же нетерпением все ждали этой команды, с какой поспешностью все бросились зажигать факелы у маленького костра. И вот уже метнулись тени, огоньки на фоне черного леса, партизаны побежали, каждый к своей пирамиде из сучьев, сухого хвороста и бересты. Эти костры должны были загореться ярко, жарко и сразу все. И гореть они должны недолго, чтобы только дать самолету возможность безопасно сесть. И вот уже огонь, жадно хватая сухую растопку, побежал по сухим веткам. Из мрака возникла призрачная колеблющаяся полоса — несколько костров, вытянутых в линию. Пламя отражалось в тысячах снежных кристаллов, а еще в глазах людей, с надеждой смотревших в небо.

Самолет появился неожиданно. В этом было все мастерство летчика, который не кружил над лесом, выискивая костры или ориентиры. Он увидел огни и сразу вышел на линию посадки. Он не спускался с неба, а словно материализовался из самой ночи, выплыл из-за вершин величественных елей. Это был неторопливый биплан У-2, уверенный и надежный, как крестьянская телега. Его крылья, освещенные снизу алым заревом, казались огромной ночной бабочкой, летящей на огонь. Он прошел низко над поляной, и партизаны, задирая головы, успели разглядеть звезды на фюзеляже, а в кабине — темный шлем летчика.

— Садись, дорогой! — восторженно кричали люди на поляне, размахивая руками, шапками.

Но самолет, пройдя над самыми кострами, снова набрал высоту и растворился в темноте. Мотор его заурчал с новой силой. На поляне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском костров. Сердца сжались от страшной догадки: не узнал? Сомневается? Или это фашистский летчик на трофейной машине? Минута тянулась как вечность. А потом урчание снова приблизилось. Летчик делал новый заход. На этот раз он вел машину хитрее, по более пологой траектории. Было видно, как он «чувствует» полосу, оценивает каждый метр, каждую тень от пляшущих языков пламени. Казалось, он ведет не самолет, а живую, пугливую птицу, которую нужно мягко опустить на землю.

И вот колеса