Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

– С проституток-то у него и началось. Как понял, что женщина под контролем, так и перещелкнуло в мозгах. На что хочешь поспорю.

Беверли обдумывает его слова. Пожалуй, он прав. Убийство – это ведь как раз про контроль, причем полный. Вот только как они с Элси и Марго выяснят, кто в городе ходит к проституткам? Ладно, что-нибудь придумают. Главное – не проболтаться, откуда у нее самой взялась эта мысль.

– А как же насчет разных орудий убийства? – спрашивает Беверли. – И насчет разных способов? Это ведь должно означать, что действуют разные люди. Обычно ведь убийцы… – Беверли спохватывается: ну не абсурд ли говорить такое Генри? – В смысле, мне казалось, каждый использует свое орудие…

Генри издает сухой рык, от которого у Беверли волосы на затылке шевелятся.

– Бев, чтоб ты знала: человека можно убить даже отточенным карандашом. И еще уймой всяких предметов – не стану их перечислять, мучить твои уши. Убийца не зацикливается на каком-то одном орудии. Ему главное – смерть жертвы.

Беверли перебирает в памяти статьи из своего альбома. Если им верить, одни преступники предпочитали удавки, другие – огнестрельное оружие. Нет, определенно, в их действиях есть система.

– Ну а ты сам? Для тебя имел значение… – Беверли сглатывает, – способ убийства?

Генри улыбается во весь рот.

– Бев, я ж лентяй. – От его смеха кровь стынет в жилах. – Пользовался подручными средствами. Что найду, то и сгодится. Ну, еще зависело от настроения, пожалуй.

Нет, Беверли, наверное, ослышалась.

– От настроения?!

– Конечно, – этак запросто подтверждает Генри. – Если зло разбирало, хватал кусок трубы какой-нибудь, гаечный ключ, кочергу – любую увесистую железяку. Если хотелось по-быстрому, да без пачкотни – тогда веревка; но можно и голыми руками. Тут дело скорее…

Он выдерживает паузу; не потому ли, думает Беверли, что наконец-то осознал ужас своих слов?

– Дело, говорю, скорее в поэтичности, – выдает Генри, глядя в потолок, словно оттуда к нему являются идеи. – Оно как живопись или музыка – ну, того же сорта.

Беверли начинает лихорадить, и ничего с этим не поделаешь. Напрасно она пытается скрыть свое состояние, напрасно сунула ладони под ноги, впилась ногтями в пластиковое сиденье.

– Эй, вы, голубки, закругляйтесь.

Охранник уже рядом с Генри, смотрит на часы. Женщина в желтом, единственная, кроме Беверли, посетительница, резко отодвигается, вскакивает; под пронзительный скрип ножек стул опрокидывается. Женщина, сжав кулаки, почти бежит к двери, останавливается в ожидании, когда ее выпустят.

– Да как у тебя-то самой дела, Беверли? – Похоже, Генри жаль, что время истекло. – Я ж волнуюсь, ты в курсе вообще?

Конечно, он сознает, что сумел ее напугать. Появляется второй охранник; защелкиваются наручники. Не спуская глаз с Беверли, Генри встает; повинуясь охранникам, идет прочь, но его взгляд все так же зафиксирован на бывшей жене.

Пока Генри уводят, пока сама Беверли спешит коридорами вслед за охранником, ее продолжает трясти. Клещи лихорадки не разжимаются, пока Беверли не выходит из чудовищных, варварских ворот. Лоб и виски ломит; больно даже глазам. Беверли взбешена, и сознание, что ярость не принесет плодов, только усугубляет ее состояние. Ей ничего уже не изменить. Нелеп гнев, загнанный в тупик. Он не исправит того, что натворил Генри, и не поможет Беверли в расследовании. До каких пор мужчины будут делать, что хочется, уверенные: по-настоящему к ответственности никто их не привлечет? А Генри-то! Наверняка вообразил, что и с той стороны стекла манипулировал Беверли не менее успешно, чем пять лет назад, что, как и раньше, держал ее под контролем! На самом деле он ее вооружил. Если он не лукавил, если говорил откровенно, Беверли теперь имеет версию – притом рабочую. Ей осталось добыть имена мужчин, которые регулярно ходят к проституткам, а сами живут неподалеку от мест убийства; правда, она еще не придумала, каким образом это сделает. Потом, когда уже появятся конкретные подозреваемые, они с Элси и Марго проверят, связаны ли эти люди с убитыми девушками.

Беверли все еще потряхивает, когда она идет к машине. Коснувшись ноющей челюсти, она сознает, что все это время стискивала зубы. С усилием она расслабляет мышцы лица, встряхивает руками, внушает себе: «Я – сильная». Она смотрела убийце в глаза; она заглянула ему в мозг. Она держит себя в руках. И тем не менее, юркнув в машину и запершись изнутри, Беверли кричит на одной ноте – долго, надрывно.

Глава 15

Диана Говард Мюррей, пропавшая девушка-модель, имя которой Марго записала помадой у себя на руке тогда, на вечеринке, знойным июльским днем найдена мертвой в переулке города Калабасаса. В газетах это событие освещено скупо. Диана удостоилась нескольких печатных строк, факт ее смерти просто констатировали, а сама заметка помещена среди рекламы снаряжения для гольфа и хот-догов с тефтелями. О двух других убийствах не упоминается; нет ни стандартных скорбных фраз, ни призыва к общественности поделиться информацией.

Причина Марго известна. Известно ей также, почему под фотографию Эмили Розвелл газеты отводили по полполосы, а фотографию Дианы вовсе не напечатали. Репортеры не пишут о трейлерных парках[40]; не сделано исключение и для Голден-Пойнт. Название с претензией: в закатных солнечных лучах местная грязь выглядит позолоченной. Однако Голден-Пойнт не фотографируют для открыток и рекламных буклетов на тему «Где провести каникулы». Население неоднородное: семьи с низкими доходами обитают в трейлерах, а хозяева нормальных домов вынуждены наблюдать, как застраивается земля, которой владели поколения их предков. Голден-Пойнт не может похвалиться порядком; это вам не Хайдер-Хиллз, где местные живут бок о бок с теми, кто рулит Голливудом. У них здесь загородные виллы, сверкающие особняки на лесистых горных склонах. Впрочем, Марго знает: этот атмосферный пригород отделен от Голден-Пойнт считаными милями. Еще она знает, что под словечком «атмосферный» подразумевается «шикарный и только для белых».

При всем при том Марго в Голден-Пойнт комфортнее, чем на выхоленных улицах Лос-Анджелеса. В конце концов, она здесь не впервые.

Она запросто проезжает в распахнутые ворота (ржавчина, и никакой тебе охраны с проверкой документов, никаких засовов и запоров). Посыл ясен: «Пересечешь эту грань – пеняй на себя». Правда, у ворот имеется знак; но неоновые лампочки разбиты и заляпаны грязью, а надпись «Добро пожаловать» давно выцвела.

Принц, сидящий на пассажирском месте, высовывает морду в открытое окно, лает. Марго успокаивает его, пытается сориентироваться.

В зеркале заднего вида возникает сначала один, затем другой старик, растянувшийся на шезлонге у своего трейлера, равнодушно провожающий взглядом незнакомую машину.

Марго подходит к трейлеру марки «Эйрстрим».