Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

А руки передают Марго пачку фотографий.

Пять суток в плену

В отдельных ситуациях, вроде бы повседневных, банальных, мы, женщины, испытываем страх уже в силу половой принадлежности. Шевелятся волосы на затылке, напрягается позвоночник, обычная нервная настороженность переходит в панику.

Возможно, неизвестный тип в автобусе придвинулся к тебе на дюйм ближе, чем следует. Или ты идешь по улице, где освещение могло бы быть и получше, и вдруг слышишь шаги за спиной.

Или ты отшила своего коллегу, потому что он был слишком напорист, и теперь терзаешься: а вдруг он оскорбился, вдруг по каким-то причинам считал, что имеет на тебя все права?

Или ты опоздала на последнюю электричку. Или вечером стоишь под своей дверью, нашариваешь в сумочке ключ, и за эти несколько секунд такое успеваешь перечувствовать!

Или, поймав на себе пристальный, раздевающий взгляд незнакомца, ты ему улыбаешься. Зачем, спрашивается? Сама не знаешь.

Или у себя дома обнаруживаешь вора – его цель телевизор и драгоценности, но почему бы не получить и еще кое-что, раз само идет в руки?

А эта привычка в любом помещении, куда бы ты ни вошла, сразу запоминать, где дверь?

И другая – ждать дурного от соседей и коллег, от кассира в супермаркете, от мужчины, с которым оказалась наедине в кинозале, и расстояние между вами – всего несколько кресел.

И решать, решать беспрерывно, высчитывать минуты, выискивать пути к спасению, изматывать себя бесконечным торгом с собственным эго.

Эти страхи глубоко вошли в мою жизнь, я изучила их не хуже линий на собственных ладонях.

Но того, что со мной случилось, я не предвидела, не учла; я не пускала разум в такие дали, в такие дебри.

И вот я в ловушке, в плену; и кругом темнота.

Раскаленная голова гудит, волосы на затылке пропитаны чем-то липким и мокрым – мне мерещится фруктовое гнилье. Следует приступ тошноты и укор: как это я подготовилась ко всему, но только не к этому?

Ну вот опять.

Опять я виню себя. За то, что родилась женщиной. За то, что попалась, – хотя спастись, остановить тебя шансов не было.

Это ты содеял зло, ты причинил мне вред. Ты перевернул мою жизнь с ног на голову, втиснул меня в эту коробку, где всего и есть, что четыре сырые стены да канализационная труба; ты связал мне руки.

Но помни: следующий ход – мой. И я отыщу способ выбраться отсюда.

Глава 16

Сон Беверли прерывист, видения бредовы.

Ей снится Генри; ей снятся убитые девушки. Вот Эмили Розвелл в чирлидерской юбочке. Вот Черил Иррера на беговой дорожке, в пружинящих шипастых кроссовках. А вот – кровь; и стрела, вспарывающая ткань глазного яблока, и тело, вздувшееся от воды, на дне озера.

Генри убил семерых, но сама Беверли видела лишь одного покойника – давно, в детстве. Это был ее отец. Беверли хорошо помнит – пришлось медленно идти к гробу, хоть и непонятно было, почему она, дочь, ждет своей очереди, чтобы проститься с родным отцом.

Его последняя сожительница – та уселась в первом ряду, на всю церковь от нее разило дешевым парфюмом, какой продается в каждом супермаркете. А Беверли с матерью съежились на последней, ближайшей к выходу скамейке. Оттуда Алисе удобно было выбегать ради сигаретных затяжек, что она поминутно и делала. По возвращении у нее тряслись руки, и Беверли не знала, от никотина это или от злости – получалось ведь, что отец бросил их дважды.

Марго считает, что у Беверли комплекс отца – поэтому она не в состоянии сама принимать решения. Самое гадкое, что Марго права. Тогда, после первой встречи с Генри, события развивались очень быстро. Наступил день выпускного, Беверли выпорхнула из школьных стен; свадьба прошла как-то впопыхах; подвенечное платье купили в универмаге «Мейсиз» – сплошное игольное кружево, так называемое бродери англез[43]. Они с Генри стали жить вместе. Алиса была не в восторге. По ее мнению, Беверли могла бы сделать куда лучшую партию; а велика ли птица – продавец кондиционеров? Ладно, по крайней мере Беверли вообще нашла мужчину, который взял ее в жены. И потом, что тут зависело от Алисы? Беверли осенью исполнилось восемнадцать, она сама делает выбор. Деньги, заработанные ею в качестве модели, лежат на счету, муж ее любит. Устроена дочка, словом.

Как вскоре выяснилось, у Генри был повышенный сексуальный аппетит. В спальне после работы – это само собой; но, случалось, он брал ее прямо на кухне, пока она готовила для него завтрак. В первую неделю супружеской жизни Беверли испытала шок. В школе им рассказывали о сексе, но ее личный опыт сводился к поцелуям с мальчиками. Наверное, это и значит быть женой, рассудила Беверли, малость опомнившись. Ее долг – угождать Генри во всем, даже если некоторые действия ей гадки. Впрочем, ради этого его взгляда можно и потерпеть – так внушала она себе. Ладонь Генри могла схватить ее затылок, пальцы могли вцепиться в волосы; Генри почти укладывал ее на свое предплечье и впивался губами в ее рот настолько яростно, что Беверли едва не задыхалась. И, если даже потом он весь вечер не видел ее в упор, а она хлопотала по дому, теряясь в догадках, каким же таким проступком испортила ему настроение, – все равно оно того стоило, это чувство, что ты желанна, пусть даже пыл и остывает почти моментально.

Беверли даже перед собой не сознавалась, что в глубине души ей нравится постоянный контроль мужа. Генри хотел каждую минуту знать, где она и с кем. Он распоряжался деньгами, в том числе ее сбережениями. Не пустил Беверли на работу – нечего чужим на нее пялиться; однако сам без тени смущения тратил ее деньги. Шок и гадливость при известии о его преступлениях постепенно сменились принципиально иным чувством: смятением. Беверли словно сбилась с курса. Кто она без мужчины, который ею восхищается? Как действовать, если некому дергать ее за ниточки?

Она вздрагивает от внезапного шороха, резко садится в постели. Пульс ее учащен. Она ждет, не повторится ли шорох. Это происходит; Беверли вновь слышит знакомые легкие толчки. Маленькое тельце движется вдоль стены ее спальни.

Значит, Бенджамин опять ходит во сне.

Беверли откидывает одеяло, успевая