Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт

отметить, что постельное белье сырое от пота. Надо действовать осторожно, ни в коем случае не спугнуть Бенджамина; притом его нельзя будить. Это опасно – так сказал доктор. Беверли следует отвести мальчика обратно в постель, уложить, подоткнуть одеяло. И надеяться, что он успокоится.

Если бы не сияние луны сквозь щель между штор, в коридоре было бы совсем темно. А так Беверли видит Бенджамина. До чего же он крохотный в своей пижамке! А эти тоненькие ручки, эти пальчики босых ножек, эти широко открытые невидящие глазки! Бенджамин тихонько шлепает по коридору. Беверли больно от чувства вины. Послушать Алису – так мальчик стал лунатиком, потому что дезориентирован исчезновением отца. Ни сыну, ни дочери Беверли не сказала всей правды о преступлениях Генри; этот разговор ждет их, когда они повзрослеют. Но им известно: папа поступил очень-очень плохо и наказан за это, потому Бенджамину нельзя с ним встречаться, а Одри вообще никогда его не увидит. Они оба поверили маме; смотрели на нее распахнутыми глазенками, кивали, а Беверли продолжала объяснять, хоть и знала: детям страшно. Приступы лунатизма начались у Бенджамина в четыре года и с тех пор бывают регулярно, дают Алисе лишний повод укорить свою дочь.

Беверли подходит к сыну, склоняется над ним, осторожно обнимает за плечики. От его волос пахнет яблочным шампунем и каким-то упоительным ароматом, свойственным всем сонным малышам. Беверли хочется взять сына в охапку, крепко-крепко прижать к груди. Но она сдерживается. Она ведет его в детскую, к кроватке, укладывает, укутывает, целует в щечку, нежную, как персик, и выходит, закрыв за собой дверь.

Она не сразу возвращается в спальню. Медлит у стены, уставившись на шляпки гвоздиков: на них когда-то висели супружеские фото. А также фотографии, сделанные в бытность Беверли моделью: в неопреновом гидрокостюме, с трезубцем в руках, она рекламировала тампоны «Тампакс», в кипенно-белых кружевах – краску для волос бренда «Клэйрол». Беверли помнит, как швырнула рамки на пол, как разлетелись осколки стекла. До сих пор у нее духу не хватает повесить что-нибудь взамен, и ежедневно солнце освещает стену с прямоугольными пятнами – помни, дескать, что именно случилось. Генри не слишком интересовался домом и уютом, но руки у него росли откуда надо. Когда его забрали, Беверли поняла, что слабо представляет, как содержать в порядке такой большой дом. Через две недели после ареста на втором этаже вылетели пробки, и спальня Бенджамина осталась без освещения. Беверли потребовалось десять дней, чтобы заставить себя съездить в библиотеку, найти нужную книгу и разобраться с электричеством. Вызвать мастера ей не дал стыд.

Она подходит к окну на лестничной площадке, отодвигает штору, глядит сначала вверх, на звезды, затем вниз. Лужайка безупречна, как всегда.

Только…

Только там что-то валяется.

Что-то большое, темное; что-то размером с… с человеческое тело.

Беверли холодеет; кровь застыла в ее жилах, но за паузой следует мощный прилив, и вот Беверли уже мчится по ступеням, оглушенная собственным дыханием, наваливается на буфет, которым забаррикадирована парадная дверь. Ножки буфета издают на виниловом полу пронзительный скрип, но Беверли уже все равно, проснутся дети или нет. Ей надо вырваться из дома, посмотреть, что или кто там лежит. Ее руки дрожат, замок поддается не сразу. Наконец она выскакивает прямо в тихую ночь и мчится к залитому лунным светом неизвестному объекту, помещенному в самую середину лужайки. И отшатывается, едва приблизившись, но заставляет себя вернуться, хотя гадливость, возникшая в животе, уже стремится вверх, к горлу.

Перед Беверли – труп. Нет, не человеческий. Поросячий. Рыло омерзительно в своей розовой пухлости. Глазки открыты. Трава пропитана кровью.

«Сейчас меня стошнит», – думает Беверли.

Она резко разворачивается, ощупывает взглядом каждый куст, каждое темное пятно, каждую тень – вероятное место укрытия того, кто это сделал. Бросается к изгороди – возможно, злоумышленник выбежал на улицу. Но улица тиха, автомобили неподвижны.

Тогда Беверли возвращается к свинье. Надо ее убрать, иначе соседи увидят. Очень быстро Беверли прикидывает, какие вещи ей понадобятся: брезент, перчатки, лопата. Вертится мысль о символическом значении «подарка». Свиньями обзывают полицейских. Вспоминаются постеры, которые она видела в окнах соседских домов, и газетные статьи о маршах против полицейского произвола. Неужели кто-то приметил, как Роджер входил в ее дом или как он выходил? Вдруг кому-то известно, что она спит с человеком, который арестовал ее мужа? Посыл вполне может быть адресован Роджеру.

Еще один взгляд на розовую тушу с перерезанной глоткой убеждает Беверли: угроза остается угрозой, кому бы ни была подложена эта свинья.

Глава 17

В универмаге переполох. Продавщицы суетятся, хлопочут, одергивают на манекенах куртки бренда «Биба», застегивают металлические пуговицы; смотрясь в оконные стекла, как в зеркала, поправляют прически. Скоро сентябрь; девушкам только-только стало известно, что Бродерик Арнольд (тот самый Бродерик Арнольд – владелец сети универмагов имени самого себя) едет к ним с плановой инспекцией; а уж о его придирчивости все наслышаны.

Марго стоит за кассовым аппаратом, листает старый номер «Вог», поглядывает на продавщиц, которые порхают по торговым залам, словно стайка колибри; вздыхает. Сегодня она проснулась мокрая от пота; в душной комнате еще дотлевал ночной кошмар. Давненько его не было. Марго снился Стивен: тянул свои лапы прямо к ее лицу, протяжно, надрывно звал ее по имени, пока его не всосала спиралевидная тьма. Именно этот сон изводил Марго многие месяцы после ареста Стивена и еще долго после того, как Стивен в тюрьме, не дожидаясь приговора, покончил с собой. Марго никому не рассказывала о кошмаре – как и о том, что после всех событий забилась, словно мышь, в мамину квартирку, где глушила стресс алкоголем и успокоительными. Два года она не могла выговорить имя бывшего мужа. При каждой попытке горло стискивал спазм, звуки проглатывались. Но и об этом не знает ни одна живая душа.

Марго выпрямляется, поводит плечами. По всей видимости, ночной кошмар снова с ней – но распускаться нельзя, и она выдержит. Не даст слабину, как тогда.

Вот смазливенькая продавщица обеими руками подтягивает бретельки бюстгальтера: ее груди будут стоять торчком. У Марго грудь не хуже, но на Арнольда, как и на любого влиятельного самца, гораздо больший эффект произведет другое. Ей, Марго, достаточно, дыша чуть неровно, перехватить и удерживать его взгляд. Женщины, занимающие подчиненное положение, работающие в универмагах на состоятельных хозяев, как правило, не дерзают глядеть этим хозяевам в глаза. Марго получает удовольствие, нарушая этот негласный запрет; обезоруживая босса, она ждет: что-то будет? Ей кажется, что она