Прах херувимов - Евгения Райнеш

Аида зябко поёжилась, хотя вечер навис душный — до размазывающей по дивану истомы:

— Страх всегда сначала убивает надежду, а потом — своего носителя.

Яська же почему-то от её слов как-то сразу испугалась, но не нашла ничего лучшего, чем в пику просто нахамить:

— Откуда тебе знать про отношения? Ты всю жизнь прожила одна, — крикнула в запале, тут же пожалев об этом.

Не иначе как Тумба покусал Геру, Гера — Ларика, а Ларик, в свою очередь, заразил её бешенством. Все они выглядели со стороны несколько неадекватными.

Яська застыла от своих же слов, но Аида казалась спокойной. Только сильнее обхватила плечи, словно всё никак не могла согреться от внутреннего холода, преследующего её даже в самый знойный день.

— Почему? — равнодушно спросила тётка. — Я была замужем.

Яська давно, очень давно знала Аиду. Но никогда не видела и не слышала ничего о её муже.

— Я… Я не знала. Ты никогда не рассказывала…

— Ну да…

— А как?

Аида словно сглотнула ком, застрявший в горле.

— Никак. Давно все прошло.

— Вы разошлись? — не унималась Яська. — Кто он? Почему вы расстались?

— Пожалуй, да. Разошлись. На этом закончим, ладно? Всё случилось двадцать пять лет назад, ещё до твоего рождения. Поставлю чай. Тебе нужно успокоиться.

Аида прошла на кухню, и, судя по гробовой тишине, воцарившейся там, тётка тоже пыталась взять себя в руки. На Яську словно внезапно опрокинули ёмкость с глубокой тайной, окатив её и пропитав насквозь ощущением чужого и непростого секрета. Она так и стояла посреди комнаты, погруженная в состояние чуть-чуть, но изменившегося мира. У вдоль и поперёк знакомой Аиды оказалось какое-то прошлое. И, кажется, очень даже сложное.

Потому что у тётки ничего никогда не было просто. Хотя она словно и жила так всегда. Одна. В тихом маленьком доме с красной блестящей крышей, с яблоневым садом. Проводила лечебную гимнастику в санатории. Какой-то доисторический век: лечебная гимнастика. Что-то по древности восходящее к крестовым походам и придворным балам. Но тётка уже много лет исправно ходила на работу, чтобы проводить эту самую лечебную гимнастику. Иногда Аида не приходила ночевать, и Яська делала выводы, что у неё есть какая-то личная жизнь. Может, даже довольно бурная. Но ведь это совсем не её, не Яськино дело, правда?

После инфернальной тишины из потусторонней бездны, пронзительно, словно врываясь в застывшее безмолвие, скрипнула половица. Дом резко начал наполняться привычными звуками. Раздался щелчок чайника. И следом, сразу же, гудение закипающей воды. В саду, прошумев по листве, упало тяжёлое яблоко. Прорезался гнусавый голос радио, никогда не умолкающего у соседей. Мир, остановившись на секунду, опять понёсся вскачь по только ему ведомому маршруту, тут же выпустив из вида и ссору Яськи с Лариком, и глубоко мутную, как омут, тишину прошлого Аиды, и все желания, и надежды уже покойного Карена.

Время одним рывком сместилось из «прошло» в «наступило».

Глава двенадцатая

Каппа в гостях у Ларика

Мастер прислушался к затихающим за дверью шагам. Он опустился прямо на пол перед порогом и уронил голову в ладони. Ему было страшно. Друзья в мгновение ока стали какими-то совершенно незнакомыми людьми. Ладно, Гера, он просто молчал всё это время, чёрт с ним, хотя и мог бы вставить слово.

Но Яська! Зачем она выворачивала ему душу перед этой девушкой при исполнении? И вела странные разговоры о том, что он конченый психопат, получающий удовольствие от незримой власти над своими клиентами, какая это чушь!

Конечно, ему нравится его работа. Линии, образы, символы. Сплетаясь и расплетаясь, они указывают путь. Совместный путь Ларика и человека, в которого мастер вносит недостающие звенья, скрепляющие характер. Подчёркивая то, о чём сам носитель татуировки, может и догадывался, но наверняка не знал о себе.

Как Гудвин из сказки о Волшебнике Изумрудного города, который даёт льву храбрость, железному дровосеку — сердце, а пугалу — мудрость. Куда повернут эти линии, ему неведомо, и поэтому Ларик точно знает, что никакой он не демиург. Не создатель и не вершитель. Просто проводник… А если кто-то дал ему подобную страсть и возможность, значит, это кому-то нужно?

Ларик вспомнил, что на веранде осталась так и нетронутая им кружка с яблочным сидром. Захотелось пить, но обессиливающая тоска накатывала лишь от мысли переступить порог и сделать несколько шагов в сторону стола. Сегодня он закроет салон, наплевав на все договорённости.

А ещё… Эта Алина, она что-то собиралась забрать из мастерской. Наверное, и завтра придётся взять вынужденный выходной. А, может, и послезавтра.

Впрочем, может, и к лучшему — немного отдохнуть. Странную слабость Ларик чувствовал вот уже несколько дней. Поэтому и вышел сегодня так глупо из себя. И Яське нагрубил, чего никогда не позволял раньше. Он поморщился от одной мысли об истерике, которая случилась с ним на веранде.

«Я болен… Наверное, просто болен», — подумал Ларик.

Тело казалось ватным, опустошающее безволие падало на него, словно кто-то извне тянул в этот момент из мастера жизненные силы. Потом пробивал холодный пот, после становилось легче. Бессилие сменялось приступами непривычно агрессивной раздражительности. Все заканчивалось мутью и зелёными пятнами перед глазами.

«Ладно, — решил Ларик, — ладно…»

Что такое это «ладно», он толком и сам не понимал, но почему-то успокоился.

* * *

Ларик резко сел на кровати. И лишь потом открыл глаза. «Эни, бэни, рики, таки» застучало в висках, вытаскивая его из сна.

Ночь была глубока. Из тех ночей, когда, вдруг проснувшись, явно чувствуешь, что не лежишь, а летишь вместе с прочими существующими объектами в неизведанное нечто.

«Меня проглотят звезды», — подумал Ларик совершенно невпопад, и тут понял, что в доме он не один. Почувствовал на уровне инстинкта.

Хотя было тихо. Никто не лез в окно, не скрипел половицами и не стучал предметами. Но Ларик чётко знал, что в доме затаился посторонний.

Ни страха, ни паники не возникло. Только появилась необходимость надеть хотя бы шорты. Мастер не знал, какого пола существо, проникшее в дом, а спал Ларик всегда абсолютно голым.

Через секунду шорты оказались там, где положено, а не скомканные под подоконником. Ларик, размеренно и не торопясь, вышел из спальни. В лунном свете, сочившимся из кухонного окна, прорисовался силуэт ночного гостя.

Птице-черепаха.

В точности такой же, каким Ларик запомнил его во сне, а затем зарисовал.

Он спокойно подошёл к столу, сел напротив, вытянул руки, сцепив пальцы замком на столешнице. В упор посмотрел на странного визави.