Прах херувимов - Евгения Райнеш

Ночной гость тоже смотрел, но ничего не говорил.

— Ты кто? — спросил Ларик, прерывая затянувшуюся паузу.

— Каппа, — прошелестел пришелец.

От едва заметного движения капля воды упала с Каппы на льняную бежевую скатерть. За ней — ещё одна. Капли расплывались на чистом льне темными пятнами.

— Хорошо, — Ларик кивнул.

Странно, но единственное, что его волновало: стремительно мокнущая скатерть.

— Ты — Каппа. Хорошее начало. И дальше, по порядку. Каков же твой род занятий?

— Я древнее японское чудовище.

Ларик согласился, кивнул.

— Ты он или она?

Каппа задумался:

— А это имеет какое-то значение?

Мастер про себя поразился правоте Каппиной мысли. А, действительно, есть ли для него лично принципиальная разница, какого монстр пола? Шорты надел, значит, все приличия соблюдены.

— Нет, — помотал Ларик головой, — но всё-таки комфортнее знать, самец или самка передо мной сейчас. Так он или она?

— Тогда, скорее, он, — выдержав паузу, сообщил Каппа. — Хотя при чём тут твой комфорт? Не понимаю. Честно говоря, мне нет абсолютно никакого дела до твоего комфорта.

Ларик, успокоившись, что вопрос с полом исчерпан, решил допрашивать монстра до самого конца, пока не пропадёт внезапное бесстрашие.

— Что ты делаешь здесь? В смысле, чего же тебе нужно от меня?

— Я наказываю непослушных детей, — печально сказал Каппа. — Выедаю их внутренности и выпиваю кровь.

— Где ты в моем доме нашёл непослушных детей?

— Есть здесь один, — убеждённо ответил монстр. — Определенно, здесь есть один.

— Здесь нет никого, кроме меня!

Мастер решил стоять на своём. Несмотря на то, что сердце сжало очень нехорошее предчувствие.

— Есть. Один такой… Тимошка.

— Здесь только я. Уже давно взрослый, и меня зовут Илларион. Теперь, когда мы всё выяснили, ты можешь уходить.

Каппа дёрнулся, на полотне расплылись новые кляксы. Ларик подумал, что стоило бы убрать скатерть, пусть это водоточивое чудовище заливает голые доски. Он краем глаза уловил, что на полу, под гостем, тоже собралась немаленькая лужа.

— Есть, — как заевшая пластинка повторил Каппа, не меняя интонации. — Его зовут Тимошка.

Ларик наконец-то встал, ему было неуютно сидеть напротив этих страшных детских глаз на сморщенной мордочке черепахи.

— Хорошо. Ищи здесь своего непослушного Тимошку. Только не шуми, не мешай мне спать, ладно? А когда съешь его внутренности и выпьешь кровь, сразу уходи.

— Я нашёл, — почти шёпотом, словно извиняясь, произнёс Каппа и виновато посмотрел на Ларика. — И должен наказать. Тебя.

— За что?

— Ты не слушался родителей.

Ларик задумался.

— За мной, конечно, наверняка числятся какие-нибудь детские проказы. Но не думаю, что они настолько ужасны… Чтобы спустя два десятилетия я расплатился за них своими внутренностями.

— Ты действительно не понимаешь, о чём я говорю? — теперь Каппа казался удивлённым.

— Нет.

— Эх, — вдруг глубоко вздохнул Каппа. — Как же из тебя всё вытянуло-то, обесцветило… До прозрачности вытянуло. Или покров невидимости кто-то набросил. Не мудрено, что я не сразу нашёл. И родная мать бы не признала.

Чудовище некоторое время сверлило пронзительным взглядом Ларика, расхаживающего взад-вперёд по кухне, а потом ещё раз горько вздохнуло:

— Точно. Забыл. Совсем забыл. И что теперь делать?

— Да что забыл-то? И кто?

— Так ты же!

Мастер остановился, пытаясь поймать нить этого ирреального разговора:

— Напомни.

Каппа покачал головой.

— Что сказал твой отец, когда родители расстались?

Ларик задумался.

— Я же тогда… совсем маленький… не помню. Откуда тебе-то знать? А если и так… Он и в самом деле сказал что-то важное?

— Помогу, — доброжелательно согласился монстр. — В конце концов, моя главная миссия: справедливое наказание. А оно возможно только, когда ребёнок понимает, за что именно его наказывают.

У Ларика в голове быстро завертелись картины его жизни. Словно кадры на перемотке, но в обратном порядке.

— Ой!

Он вопросительно посмотрел на Каппу.

— Да, это я, — довольно сообщил монстр. — Я так умею.

Мельтешение картин, которое уже вызывало тошноту и головокружение, вдруг остановилось. Резко. Ларик чуть не упал. От ощущения, будто нёсся куда-то на мотоцикле и стремительно затормозил. Так внезапно, что колёса выбили о шоссе сноп искр.

Когда прилив дурноты схлынул, перед глазами Ларика оставалась эта же самая кухня, только… какая-то изменившаяся. Она выросла в размерах, стол казался теперь огромным-преогромным домом с крышей-столешницей, между его ножками можно свободно ходить, не пригибаясь. Ларик не видел, что именно лежит на столешнице, и это тут же страшно заинтересовало его.

Пытаясь понять «что там такого интересного», он даже не сразу заметил сидящую за столом маму. В смутно вспоминаемом синем сарафане с белыми оборками. Волосы её были непривычно распущены. Последние годы перед смертью мама заплетала косу и туго укладывала её на затылке. Ларик и забыл, какие у неё красивые волосы — густые, пшеничные.

У мастера сжалось сердце от жеста, которым она опрокинула лицо в ладони. Мама то ли беззвучно плакала, то ли молча страдала, скорчившись от невыносимой боли.

Рядом с мамой стоял отец. Невероятно огромный и жуткий, и Ларик вдруг понял, что сейчас смотрит на мир глазами маленького ребёнка. Когда ушёл отец, ему исполнилось… Два года? Три? Явно не больше.

Взгляд малыша упирался в колени великана: бежевые летние брюки, очень мятые, видимо, чисто льняные. Эта натуральная мятость придала достоверности происходящему. Так же совершенно реально мастер осознал, что на нём самом вовсе не надетые наспех шорты, а короткие джинсовые штанишки на лямочках. На непривычно слабых ногах неудобно давило резинкой светлых носочков и ещё — застёжкой крошечных сандаликов.

— Я видеть его не могу! Понимаешь, меня трясёт, когда он ко мне прикасается! — ворвался в ночную тишину голос, перекрывая все привычные Ларику домашние звуки.

И успокаивающий такт старинных часов-ходиков, и отдалённое покашливание соседских собак спросонья, и уютный шелест листвы большого мандаринового дерева об окно спальни. Голос отца убивал все привычные звуки, и от этого становилось жутко, безнадёжно и тоскливо.

— Этот подменыш… — голос стал звучать тише.

Кажется, отец чего-то сам очень боялся. И истерично орал, словно мог напугать это страшное криком. В панике и не понимал: вот так он, наоборот, убивает привычное, родное, то, что на самом деле может защитить от непостижимого инфернального ужаса.

— Я не могу жить с ним под одной крышей, пойми. Он жуткий, словно не из мира сего.

Отец, скрипнув половицей, присел на корточки перед мамой. Она не смотрела на него, закрывшись руками.

— Это не наш сын. Зачем ты привела его в мой дом?

Наконец-то Ларик услышал тихий, но твёрдый голос мамы, пробившийся сквозь ладони.

— Это ребёнок. Несчастный настрадавшийся ребёнок. Я