Прах херувимов - Евгения Райнеш

— Это не ребёнок, — баритон отца перешёл в визг. — Ты не знаешь, что за силы тебе его подкинули! Чья кровь в нем течёт? Может, проверим, человеческая ли это кровь вообще?

Мама отняла руки от лица, и сердце Ларика затопила безбрежная нежность, когда он увидел её серые, добрые и родные глаза. Мастер понял, как он соскучился. Ему захотелось плакать, но он маленьким комочком сжался в углу, стараясь казаться как можно незаметнее. Не мог позволить себе такую роскошь: плакать. Отец разозлится ещё больше, если Ларик заноет.

Малыш давился невысказанным всхлипом. Очередная волна страха поднялась в нём, заполняя всё маленькое, худенькое тельце.

— Это МОЙ ребёнок! — мама сказала так уверенно, что Ларик физически ощутил непробиваемую крепость слов. — Я — его мать. И никому не дам в обиду. Если ты хочешь уйти — уходи! Мне больше нечего тебе сказать.

Отец, наверное, хотел что-то ответить, но вдруг его затрясло мелкой дрожью, и он, словно обезумевший, ринулся к выходу. Ларик сжался ещё больше, когда понял, что убраться с пути разъярённого отца не успеет.

На мгновение тот остановился перед испуганным малышом, странно (впрочем, как и всегда) посмотрел на него и вдруг, набрав побольше слюны, плюнул на бесцветную крошечную макушку. Хлопнул дверью и исчез. Наверное, навсегда, но Ларик сквозь обиду почувствовал облегчение. Теперь ему некого больше бояться. Радость громко закричала сначала внутри него, затем вырвалась наружу.

Он посмотрел вниз. Штанишки были мокрые, а вокруг сандаликов растекалась небольшая, но красноречивая лужа. Ларик уставился на маму смущённо и сквозь слюну, которая скатывалась уже со лба на глаза.

Мама улыбнулась ему и протянула руки. Мастер рванулся к этому оплоту любви, нежности и безопасности, но комната, перевернувшись два раза, снова обрела привычный вид. Мама исчезла. Вместо неё, ласково улыбаясь, поверх столешницы протягивал свои зелёные лягушачьи лапки Каппа.

Единственное, что не исчезло: ощущение влаги на ногах. Под Лариком всё-таки растеклась лужа. Почувствовал насмешливый прищур птице-черепахи, который с удовольствием разглядывал влажные половицы под Лариком. Мастер замахал руками, стыдясь и негодуя одновременно:

— Это ты, мокрый Каппа, натворил! Я тут не при чем. Всю кухню мне залил водой!

Каппа из довольного монстра молниеносно превратился в монстра печального.

— Я тебе сейчас помог вспомнить нечто важное, а ты думаешь только о своей непричастности. Эгоист. Впрочем, все дети эгоисты. Но некоторые, вырастая, становятся сострадательными и благодарными. А ты так и не вырос из детского состояния заботы только о себе…

В чём-то, кажется, ночной гость был прав.

— Ладно, — немного сконфуженно произнёс Ларик. — Понял. Отец ушёл из-за меня, так ведь? Но в чём я виноват? Ещё практически младенец в то время.

— Я тебе уже сказал: ищи связь. Хотя бы между этим событием и тем, как умер твой первый клиент. Из тех. Особенных.

— Диетолог?

— Да, он самый, — подтвердило древнее японское чудовище. — Он боялся воды, так?

Ларик пожал плечами:

— Кажется, что-то такое говорил… Ему нужна была руна Лагуз, как-то он связывал поток и свой страх перед морем.

— И умер он от чего?

— От нелепой случайности?

— От воды, — втолковывал ему Каппа, словно Ларик всё ещё был тем самым малышом.

В сандаликах и с густым плевком на макушке.

— Ищи связь!

— Каким образом я должен что-то искать? — мастер не понимал.

Все объяснения Каппы были дурацкими. Не менее, чем само появление в его доме древнего японского чудовища, проникшего из сна в реальность.

— Для начала выяснить, кто такой Тимошка, и почему я должен тебя наказать. Если не хочешь, чтобы клиенты продолжали умирать. Ни в чём не повинные люди уходят во цвете лет в страшных мучениях только потому, что кому-то лень покопаться в своём прошлом.

Ларик остолбенел.

— Между этими смертями и таинственным мальчиком Тимошкой есть какая-то связь?

— О, есть. И самая прямая. Наконец-то дошло! Будь добр, выясни, что случилось с мальчиком Тимошкой много-много лет назад. О, кей? — совершенно неуклюже, но залихватски добавил Каппа.

— Хорошо, — согласился Ларик. — Ты оставишь тогда меня и моих клиентов в покое?

— Твои клиенты, их жизнь и смерть, не имеют ко мне никакого отношения.

Ларик хоть и не понимал, но где-то в глубине души чувствовал, а, может, и знал наверняка, что есть, действительно есть, некая ускользающая из его памяти верёвочка, которой связаны все эти события.

— Это всё имеет отношение к тебе, — Каппа уловил колебания мастера. — Только к тебе. Я их и не трогаю. А вот ты… В общем, когда поймёшь, в чём дело, я приду и накажу тебя. Договорились?

Ларик, словно в каком-то трансе, кивнул.

— Ладненько, — обрадовался монстр.

И принялся неуклюже выбираться из-за стола, потирая от удовольствия зелёненькие лягушачьи лапки. Между хрупких тонких пальцев с изогнутыми фалангами натянулись перепонки. Несмотря на подступающее отвращение, Ларик преградил ему путь.

— Ладно, последний вопрос. Зачем ты, Каппа, обломал цветы в моём саду?

Монстр испуганно посмотрел на Ларика.

— Это не я. Честное слово, не я.

Каппа попятился, исчезая всё с тем же испуганным выражением в огромных глазах. Он сначала порозовел в отблеске заглянувшего в окно неумолимого рассвета, затем стал таять, становясь все прозрачнее и прозрачнее, пока не испарился совсем.

Глава тринадцатая

Горшки бьются к неожиданной встрече

Яська неуклюжей была всегда, но этим утром почему-то особенно. Не иначе как от расстройства. А, может, от того, что накануне мучилась бессонницей и поднялась с тяжёлой головой. В общем, что-то заставило её подскочить с кровати, лишь первые признаки рассвета забрезжили за ситцевыми занавесками в пасторальный мелкий цветочек. Ещё сонные, растрёпанные лучи восходящего солнца пробивались сквозь кружево оборок.

Первыми пострадавшими оказались два небольших горшочка с чахлыми, скрюченными листьями. Они пали от взмаха Яськиной руки, когда вынужденно ранняя пташка пробиралась на кухню, изо всех сил стараясь не шуметь. И не заметила, как в чрезмерном старании задела этажерку, плотно заставленную плодами Аидиных экспериментов.

А потом Яська тупо пялилась на рассыпавшуюся по полу землю. Среди серых комков и чёрной пыли виднелись крупные черепки и зелёные побеги.

Этим летом Аида, никогда раньше не замеченная в особой любви к растениям, вдруг занялась выращиванием… сорняков. Очень похожих на тех, что густо колосились во дворе и небольшом саду. Тётка зачем-то пересаживала их в маленькие аккуратные горшочки. Горшочки эти заполонили всю веранду и даже часть прихожей, и за каждым пустоцветом Аида бережно ухаживала. Брызгала листья отстоянной водой из пульверизатора, ставила колышки из зубочисток, подпирая завалившиеся растения, следила, чтобы на них не падали прямые лучи яркого солнца.