Детский доктор или Попаданка в злую мачеху - Лана Кроу

— Может, это что-то стоит?

Ева с удивлением уставилась на серьги в моей руке. На миг на ее лице мелькнуло неподдельное изумление. Она закрыла веки и тяжело, почти обреченно вздохнула.

— Я заеду к знакомому травнику, — сказала она устало. — Узнаю стоимость ингредиентов. И… возможно, смогу приобрести лекарство на несколько дней. — Она помолчала. — А еще напишу магическое письмо тете детей с пометкой «срочно». Будем надеяться, она ответит быстро.

Я выдохнула. Маленький, хрупкий, но все же шанс.

— Спасибо вам, — сказала я искренне, все еще протягивая серьги. — То, что вы делаете… это очень-очень важно.

Ева не взяла их. Она поднялась со стула и одернула юбку.

— Я делаю это не для вас, госпожа Катрин. — Ее голос звучал глухо, но твердо. — Я делаю это для них.

Она посмотрела в сторону детей.

— Спасибо, Ева, — мягко, почти шепотом сказала Вики.

— Спасибо, — повторил Тит, и его голос дрогнул.

— Не стоит, я еще ничего не сделала, — Ева улыбнулась им, и эта улыбка была совсем другой — теплой, настоящей, без тени того раздражения, что доставалось мне. — Но надеюсь, действительно смогу помочь маленькой принцессе выздороветь.

Дети ответили ей такими же улыбками.

— Если на этом все… — Ева перевела взгляд на меня, и теплота исчезла, сменившись прежней сдержанностью. — Не будете ли вы так добры проводить меня? Есть кое-что… что я хотела бы обсудить с вами лично.

Я кивнула. Бросила взгляд на детей. Те смотрели на нас с живым интересом, и я была уверена: они бы с радостью увязались следом. Но слово Евы они уважали — и остались сидеть.

Мы вышли в коридор и молча направились к выходу. Серьги все еще были зажаты в моих пальцах. Не захотела брать при детях?

У самой двери Ева остановилась и резко обернулась. Я протянула серьги снова:

— Вы… возьмете их?

— Чтобы вы потом впутали меня в какую-нибудь авантюру? — усмехнулась она. — Например, написали заявление, что я их украла?

— Ева, я не… — попыталась оправдаться я, но она и слова вставить не дала.

— Я не верю в вашу внезапную потерю памяти, Катрин. И вам я не верю. — Ее голос резанул, как лезвие. — Я куплю лекарство. Сколько смогу — из своих сбережений.

Я даже не знала, что могу на это сказать.

— Ева, я вам так благодарна…

— Раз вы так благодарны, — снова перебила она, и в ее глазах мелькнул стальной блеск, — может быть, вы наконец покопаетесь в своей драгоценной памяти и вспомните об особых договоренностях между вами и Еленой? — Ева прищурилась. — Это будет куда полезнее, чем рыться в старых счетах.

— Елена? — переспросила я. — О чем вы говорите? Какие договоренности?

— О Боги, — Ева закатила глаза, и в этом жесте было столько презрения, что я физически ощутила его вес. — Вы правда будете продолжать этот спектакль? Или хотя бы сейчас, когда мы остались одни, соизволите говорить честно?

— Я говорю честно, — я старалась, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело от несправедливости. — Я ничего не помню. Совсем ничего.

— Ничего не помню, — с издевкой повторила она. — Знаете… Я скажу то, что должна сказать, и уйду. А вы делайте что хотите.

Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Я говорила вам о состоянии Вики трижды. Трижды, Катрин! — В ее голосе прорезалась горечь. — Первый раз — когда у нее был жар, и я просила вызвать лекаря. Вы проигнорировали меня. Второй раз — когда у нее появился кашель, и я умоляла вас наконец вызвать лекаря. Вы ответили, что она ребенок, а дети выздоравливают сами. Третий раз — месяц назад, когда кашель стал сильнее и постоянным. Я предупредила вас, что не собираюсь смотреть на это молча. А вы мне сказали, что я служанка и смотреть молча — моя главная обязанность.

Меня трясло. Не от холода — от злости на ту женщину, чье тело я занимала. Как можно быть такой? Такой… гадкой? Злой? Бездушной? Просто отвратительным человеком.

— И тогда я написала их тете, Елене, — продолжила Ева, и ее голос стал тише. — Я надеялась, что она вмешается. Я написала все: про кашель, про холод, про то, что дети голодают. Просила помочь.

Она замолчала и сжала кулаки.

— И что… что она ответила? — тихо спросила я.

— А вы не помните? Вы же у нас с потерей памяти! — усмехнулась Ева. — Она ответила сухо, официально. Чтобы я не лезла выше своих полномочий, занималась уроками и помалкивала. Что воспитание детей — прерогатива Катрин. И что если я еще раз позволю себе подобное самоуправство, она найдет другую гувернантку. Более… послушную.

Ее руки задрожали.

— А потом вы пришли в класс, — тихо сказала она. — После уроков. Вы сказали, что если я еще раз напишу госпоже Елене хоть слово, вы вышвырнете меня вон без выходного пособия. И она вас поддержит, потому что у вас с ней… особые договоренности.

В коридоре повисла тишина. Только взгляд Евы, полный ненависти, прожигал во мне дыру.

— Ева… — я не знала, что сказать. Извиняться за то, чего не делала? Оправдываться? Объяснять, что я — не та Катрин?

— У меня есть дочь, — перебила она. — Ей шестнадцать. Она мечтает поступить в Магическую академию. У нее талант, настоящий, не чета моим жалким способностям. Но чтобы поступить, нужны деньги. На вступительные экзамены, на форму, на общежитие. Я коплю на это три года. Три года терплю все: ваши выходки, вашего… спутника, эту работу без выходных. Вы хоть что-то понимаете из того, что я говорю?

Я кивнула. Я понимала все. Каждое слово отзывалось во мне эхом. И я искренне сочувствовала. Но что я могла сказать? Что все мои оправдания сводятся к одному — «я не помню»?

— Я хотела уйти, — продолжила Ева. — Месяц назад, после той ссоры. Думала, найду другое место, подальше от всего этого кошмара. А потом посмотрела на них. — Она кивнула в сторону зала, где остались дети. — И поняла: если я уйду, у них никого не останется. Совсем. Вы их ненавидите. Дарен… о нем даже говорить смешно.