Нас предупреждали - Челси Ичасо

Бьянка кивает:

– Он накрывал на столы, мыл посуду, убирался в домиках. Выполнял любые поручения родителей. После окончания одиннадцатого класса, летом, я предложила ему пойти на костер со мной и моими друзьями, вашими родителями. Мы все прекрасно поладили, и он стал одним из нас. Парни постоянно где-то зависали, в основном серфили. – Она морщит нос. – Грег и Николас стали не разлей вода. Набили себе эти безвкусные татуировки. Точнее, – она пожимает плечами, – они были не разлей вода до соревнований по серфингу. В спорте они всегда были непримиримыми соперниками.

– Что вы имеете в виду? – спрашиваю я.

– Грег не хотел, чтобы Николас с ним соревновался в окружном чемпионате по серфингу. Он говорил, что волны будут слишком высокими для Ника, у которого и близко нет того опыта, как у него. Но по словам Ника, Грег знал, что он – его единственный реальный конкурент. И Ник отказался сняться с соревнований.

– И что было дальше? – спрашивает Калеб.

– Ничего не было, – бесхитростно говорит Бьянка. – Николас умер за неделю до соревнований.

У меня внутри все обрывается. Мой отец и Николас поссорились. Прямо перед тем, как Николас был убит.

– Вы сказали, что вы с Николасом дружили, но в какой момент вы пнули под зад моего отца ради него? – мерзко посмеиваясь, спрашивает Джеймисон.

Бьянка его веселья не разделяет.

– Я не бросала Джима. В старших классах мы вечно то сходились, то расходились. Никогда не были вместе больше пары месяцев подряд. Наверное, я просто устала от этих американских горок. Николас казался надежным, уравновешенным… Я думала, он может стать… Я жалею лишь о том, что я не… – Она пожимает плечами, но я замечаю, как ее глаза наполняются слезами. Она моргает, пытаясь не заплакать. – Как я и говорила моей дочери, я это не обсуждаю.

– Вы жалеете о том, что не сделали чего? – спрашиваю я, тут же пожалев об этом.

Шея у Бьянки вытягивается, как у грифа, и она резко поворачивает голову, устремляя на меня пристальный взгляд.

– Жалею, что не избавила его от этой гнили в его жизни.

Эти слова причиняют мне острую боль: она говорит сейчас не только о Николасе. Меня снова так и подмывает встать и выйти за дверь. Вместо этого я усаживаюсь глубже на диване, пока моя спина не утопает в диванной подушке.

– Что за «гниль»?

– Эта женщина. Его мать. Нутром я всегда чувствовала, что она опасна. Я это знала. Я вижу ее перекошенное лицо всякий раз, когда думаю о Николасе. Поэтому я и не могу смотреть на его фото. Поэтому не могу о нем говорить.

– Потому что вы думаете, что могли бы его спасти, – говорит Джеймисон, для разнообразия приняв задумчивый вид и отцепившись от рычага регулировки шезлонга.

Бьянка лишь вздыхает:

– Она была не просто сумасшедшей. Она была глубоко порочной. Когда она умерла в тюрьме, я была рада. Это ничего не исправило. Это не вернуло Николаса. Но я была рада ее смерти.

– Значит, вы никогда не подозревали никого другого в убийстве Николаса? – спрашиваю я. Например, Джима О'Салливана. Я мысленно делаю себе пометку: позже обсудить это с Калебом с глазу на глаз. Мы реально должны поверить, что Джим смотрел, как другой парень уводит его девчонку, и просто спустил ему это с рук?

Бьянка качает головой.

– Если бы вы видели Хэйзел Блэкмор, вы бы меня поняли.

– Ну, – начинаю я, зажмурив один глаз, – в этом все и дело. Может, мы на самом деле ее видели?

Бьянка смотрит на свою дочь.

– Что она там болтает?

– На развалинах, во время той вечеринки, – объясняет Виктория. – Мы видели кого-то перед смертью Генри. А потом… Диего говорил, что его преследовала какая-то женщина.

– Но это… – хмурится она, – не говори ерунды, Виктория. Эта женщина умерла много лет назад.

В комнате повисает тишина, и в душу закрадывается стыд. Но потом Калеб говорит, глядя Бьянке прямо в глаза:

– Кто-то убивает ребят, которые были там в ту ночь, и нам кажется, таким образом кто-то пытается скрыть прошлое. Прошлое, в котором Генри начал копаться. Вы уверены, что ничего от нас не утаиваете?

– Что мне скрывать? – спрашивает она, изогнув бровь.

– Записку, – говорю я, – оставленную для Генри де Росси в «Горячей кружке». В ней говорилось, что «правда погребена в руинах “Виллидж”».

– Правда? – У нее не дергается ни один мускул, она даже не смотрит в мою сторону. Просто сидит там, спокойная и неподвижная. От ее невозмутимости во мне закипает ярость.

– Об убийстве Николаса, – рявкаю я. – Кто-то в городе что-то знает. И этот кто-то хотел, чтобы Генри пошел в «Виллидж» и выяснил правду, но это его убило. Так вы оставляли Генри эту записку или нет?

– Разумеется, нет, – отвечает она, по-прежнему не глядя на меня. – Нет здесь никакой тайны, нечего разгадывать. Николаса убила его мать. Послушай, – продолжает она, обращаясь уже к Виктории, – я знаю, что Диего был твоим другом, и то, что с ним произошло, не поддается пониманию. Но придется посмотреть фактам в лицо – Диего не был убит.

– А Генри? – спрашиваю я. – Он тоже по чистой случайности совершил самоубийство? Прямо посреди съемочного процесса?

– Знаешь, ты мне так сильно напоминаешь своего отца, – говорит Бьянка, и моя первая реакция – это гордость, с примесью светлой грусти и ностальгии. Мою голову тут же осаждают миллионы воспоминаний: как я носила его бейсболку «Сан-Франциско Джайентс», хотя козырек все время падал мне на глаза. Как он водил меня на пляж и пытался научить серфингу – всякий раз, когда волны становились слишком большими, он поднимал меня и ставил на доску рядом с собой. Как я хотела во многом походить на него – быть такой же забавной и дружелюбной. Мне было всего семь, и такие качества, как напористость и амбициозность, производили на меня намного меньшее впечатление.

А потом до меня доходит, что впервые за время нашей встречи Бьянка Нильсен смотрит мне прямо в глаза.

Ее пристальный, полный негодования взгляд напоминает мне, что Бьянка Нильсен презирает моего отца, и это сравнение не было комплиментом. Я вспоминаю, что отец меня бросил и последнее, чего мне должно хотеться, это слышать, что я хоть в чем-то похожа на этого человека.

– Вот как? – произношу я, сжимая руки в кулаки. – И чем же?

– Вы оба не умеете противостоять жизненным трудностям.

Это больно. Меня так и подмывает схватить какую-нибудь дорогую безделушку с приставного столика и запустить ей в окно.

– А разве сейчас мы не этим занимаемся?