Familia. Две женщины, две правды, одна тайна - Лорен Э. Рико

– Расположение у этого района первоклассное – он смотрит прямо на океан. И полагаю, недвижимость, расположенная по ту сторону стены, должна стоить кругленькую сумму…

– …так почему же Ла Перла так и не была превращена в район престижных люксовых кондоминиумов? – договариваю за нее.

– Вот именно. Я хочу сказать, что на Манхэттене районы, прежде населенные людьми с низкими доходами, были облагорожены. Разве у вас никто этим не занимается?

Я пожимаю плечами.

– В других районах – да, но не в Ла Перле. Местные жители гордятся тем, что они живут именно здесь – для них это часть истории их семей. Я даже не могу сказать тебе, сколько раз крупные девелоперские компании пытались купить эту землю. Но местные отказываются продавать, опять, опять и опять. Ла Перла – их дом, и никто не сможет отнять его у них.

Внезапно дорожка, по которой мы идем, значительно сужается, и нам приходится идти гуськом. Гэбби слегка спотыкается и, чтобы не упасть, хватается за мое плечо.

– Извини, – бормочет она за моей спиной. – Думаю, дело в том, что я неудачно выбрала обувь.

Оглядываюсь и смотрю на ее босоножки на ремешках. Я видела такие в торговом центре и сама загляделась на них. Но на этикетке была указана трехзначная цена, и это сразу охладило мою тягу к ним.

– Твой педикюр – дерьмо, – замечаю я. – Потом мне надо будет это исправить.

– О, знаю, знаю! Перед отъездом я не смогла попасть в мой обычный салон красоты. А ты точно не имеешь ничего против?

– Ну, я не могу допустить, чтобы меня видели в обществе женщины с паршивым педикюром. Это плохо отразится на моем бизнесе.

Гэбби хихикает, и от этого звука мои губы трогает невольная улыбка. Такое чувство, что в воздух поднимаются крошечные пузырьки, легкие, свободные.

– О, нам туда, – говорю я, увидев дом, который нам нужен.

Матео, чей офис находится неподалеку отсюда, посоветовал поговорить с Эль Вьехо. Это его прозвище, и означает оно «старик». Сама я с ним не знакома, но знаю, кто он такой. Любой, кто каким-то боком связан с Ла Перлой, знает это, хотя никто не может вспомнить, как его зовут. Эль Вьехо родился здесь, вырос здесь, влюбился и женился здесь, вырастил здесь своих детей и здесь же похоронил свою жену. Мало кто застал все те перемены, которые он видел на своем веку, – поэтому мы и идем, чтобы поговорить с ним.

Я никогда не жила в самой Ла Перле, но бывала здесь столько раз, что долго не могла избавиться от чувства, будто я все-таки живу здесь. Когда я была маленькой, отец вместе со мной приходил сюда, чтобы раздобыть наркотики или выпить в одном из местных дешевых баров. Когда я стала старше, у тех же самых торговцев наркотиками и барменов мой телефонный номер всегда был под рукой, чтобы они могли позвонить мне, когда отец вырубался и его надо было тащить домой.

Мы доходим до дома Эль Вьехо, я с удивлением обнаруживаю, что старик куда менее viejo[31], чем я думала. Я ожидала увидеть какого-нибудь дряхлого девяностолетнего старикана, беззубого и опирающегося на палку. Но он совсем не такой. Да, под его фетровой шляпой с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями седых волос гораздо больше, чем темных, но это едва ли не единственный внешний признак возраста, который я замечаю. Он аккуратен, строен, подтянут и одет в гуайяберу – традиционную летнюю мужскую рубашку с двумя продольными плотно плиссированными полосами как спереди, так и сзади – и шорты цвета хаки. Его наряд дополняют коричневые шлепанцы с верхом из плетеной кожи, закрывающим подъем.

Он сидит, положив ногу на ногу, в кресле-качалке из кованого железа на своем крохотном дощатом крыльце – с газетой в одной руке и чашкой кофе в другой. На подоконнике за его спиной стоит маленький радиоприемник, и я узнаю звучащую из него мелодию – это классическая песня Тито Пуэнте шестидесятых годов, которую любит моя бабушка: Oye Cómo Va?[32] Эль Вьехо постукивает ногой и кивает в такт звукам бонго.

Я чувствую внезапный укол в животе. Старик выглядит счастливым. По-настоящему счастливым. Это наводит меня на мысль – всего лишь на секунду – о том, что такой же вполне могла бы быть и жизнь моего отца. Если бы он сделал другой выбор. Но он его не сделал. Так что мы имеем что имеем.

– Hola, Señor. ¿Cómo está hoy? – обращаюсь я к нему, зайдя в калитку. Он опускает свою газету и широко улыбается мне.

– ¡Muy bien, gracias a Dios!

– Что он сказал? Что-то о Боге? – шепчет Гэбби, стоя за моей спиной.

– Я спросила его, как он поживает, и он ответил: «Слава богу, очень хорошо».

Она кивает, как будто именно этого и ожидала.

– А! Вы говорите по-английски? – оживленно спрашивает старик, услышав наш разговор. – Я тоже говорю по-английски! Заходите, заходите! – Он манит нас пальцем к себе на крыльцо и, выдвинув из угла два кресла, ставит их рядом со своим собственным.

– Мы можем с вами немного поговорить? – спрашиваю я.

Когда он щурится, как будто пытается мысленно это перевести, до меня доходит, что его представление о том, что он «говорит по-английски», может сводиться к знанию нескольких разрозненных фраз, поэтому повторяю свой вопрос на моем – и его – родном языке.

– ¿Podemos hablar con usted por un momento? – спрашиваю я. – Somos reporteros[33].

Ладно, может быть, мы и не журналисты, но мы достаточно к этому близки. И вряд ли он попросит у нас какие-нибудь удостоверения.

– ¡Sí! Да, конечно! – соглашается он и сразу же предлагает нам Café con leche[34]. Я принимаю его предложение за нас обеих, поскольку мне уже несколько часов отчаянно хочется выпить чашку кофе с теплым вспененным молоком. Я не спрашиваю Гэбби, хочется ли ей кофе с молоком. Если нет, то я выпью и ее чашку.

Он на несколько минут исчезает в доме, затем возвращается с подносом, на котором стоят френч-пресс, две большие кофейные чашки, а также кувшинчик с молоком и небольшая сахарница. Менее чем за шестьдесят секунд наливает нам идеальный Café con leche. Я подношу нос к краю чашки, чтобы вдохнуть влажный насыщенный аромат.

– Gracias, señor[35]. – К моему удивлению, эти слова благодарности с идеальным произношением говорит Гэбби.

– ¡De nada![36] – весело отвечает