Холодный клинок - Валерий Георгиевич Шарапов

— Предлагаете нам сделать вид, что ничего не случилось? — осторожно предположил капитан Барышников.

— Нет! Конечно нет. Как вы вообще могли такое предположить? — на лице Живайкина отразилось негодование. — Просто хотел бы порекомендовать не волновать моего пациента среди ночи. Я понимаю, вы ехали сюда из Москвы не ради того, чтобы со мной чайку попить, но если есть возможность отложить разговор с Рогозиным до утра, я как лечащий врач был бы вам весьма благодарен.

— Боюсь, мы не сможем выполнить ваши рекомендации, — с искренним сочувствием отказал Барышников. — Если бы речь не шла об убийстве…

— Из ваших слов я понял, что теперь вам известно, что Артем Валентинович непричастен к убийству, так почему не подождать? — Живайкин не терял надежды настоять на своем. — Зачем травмировать человека понапрасну? Ей он уже ничем не поможет, да и похороны, раз он уже не является ее мужем, не его забота.

— Не скажите, Алексей Александрович, — возразил Барышников. — Как раз теперь нам просто необходимо побеседовать с Рогозиным как можно быстрее. Мы ищем преступника, совершившего кровавое злодеяние. Возможно, даже не одно. А ваш пациент может владеть информацией о преступнике, ведь он продолжал общаться с Натальей. В такой ситуации вполне логично предположить, что если незадолго до смерти у Натальи были неприятности или конфликты или произошло еще что-то подозрительное, то она, по старой привычке, поделилась проблемами с бывшим мужем. Чем раньше мы обо всем узнаем, тем больше шансов поймать убийцу.

— Да, да, конечно, — тут же пошел на попятный Живайкин. — Об этом я как-то не подумал. Что ж, пойдемте, я отведу вас к нему.

Вместе с дежурным врачом оперативники поднялись на второй этаж. У палаты под номером семнадцать Живайкин остановился.

— Подождите в коридоре, — попросил он. — Рогозин в палате не один, так что мне нужно подготовить его соседей.

— Не проще вызвать Рогозина сюда? — спросил Барышников.

— Ему еще нельзя вставать с постели, — напомнил Живайкин.

— Хорошо, тогда мы ждем, — согласился Барышников.

Дежурный врач скользнул за дверь, а через минуту оттуда послышались недовольное ворчанье. Что и кто говорил, разобрать было невозможно, да оперативники и не прислушивались. Оба думали о том, какими словами сказать человеку, находящемуся на больничной койке, что его жена не просто умерла, а зверски убита. Как такое вообще можно сказать? «Ничего не поделаешь, — думал Барышников. — Такова наша работа. Милиционеры редко приносят хорошие известия, и люди давно привыкли к этому». Лейтенант Акимов же размышлял о том, что даже самое крепкое алиби не всегда достоверно. «Что, если он все же причастен к преступлению? Он мог намеренно лечь в больницу, чтобы обеспечить себе алиби, а мы сейчас будем распинаться перед ним, сочувствовать и щадить. А он будет лежать, смотреть на нас честными глазами, а в душе потешаться над тем, как ловко нас провел. Нет, все-таки сообщать дурные новости — мероприятие со всех сторон неприятное».

После непродолжительного ожидания дежурный врач выглянул из палаты и пригласил оперативников войти. Реанимационная палата походила на все советские больничные помещения того времени: узкая, с высокими потолками, окрашенными в казенный белый цвет, который давно пожелтел от времени. Две узкие створки окон, наглухо закрытые и замазанные масляной краской (результат многолетних «обновлений» оконных рам). За окнами незамысловатые решетки из стальной арматуры, окрашенные всё в тот же грязно-белый цвет. На стене неподалеку от входа — большой плакат с символикой красного креста и полумесяца и лозунг-призыв: «Вступайте в общество Красного Креста!» Под ним — простой тетрадный листок с распорядком дня палаты, наклеенный прямо на стену.

В палате стояли всего две кровати, расположенные по обе стороны от окна. На той, что слева, лежал седовласый старик. Длинные нечесаные волосы разметались по подушке, веки чуть подрагивали. При каждом вздохе грудь вздымалась словно в последний раз, извергая из горла затяжной сдавленный хрип. Старик спал, явно находясь под действием обезболивающих и успокоительных средств.

На второй кровати лежал более молодой мужчина, это и был Артем Рогозин. Его худое лицо было восковым, глаза запавшие. Застиранная больничная сорочка в мелкий цветочек была распахнута на груди. На коже виднелись следы от электродов кардиографа. Капельница с физраствором висела на металлической стойке, и ее трубка входила в вену на левой руке больного, перемотанной бинтом. Над изголовьем висел плакат: женский силуэт на фоне арочного окна и предупреждение «Соблюдайте тишину». Мужчина лежал, устремив пустой, безразличный взгляд в потолок. Казалось, на вошедших он не обратил совершенно никакого внимания.

Какое-то время Барышников и Акимов оставались стоять, не решаясь приблизиться к кровати. Воздух в палате был спертый: запах хлороформа и еще чего-то больничного навевал тоску и безысходность. В углу стоял столик с медикаментами, рядом лежала записка врача, написанная неразборчивым почерком. «Наблюдение. Строгий постельный режим», — вытянув шею, прочитал Барышников.

— Артем Валентинович, вот эти люди, о которых я вам только что говорил, — видя нерешительность оперативников, Живайкин сам обратился к больному. — Они хотят с вами побеседовать. Вы в состоянии ответить на их вопросы?

Рогозин перевел взгляд на врача:

— Если это так необходимо…

— Да, Артем Валентинович, это необходимо, — Барышников перехватил инициативу. Он придвинул табурет к изголовью кровати Рогозина, присел и продолжил: — Алексей Александрович сказал вам, что произошло?

— Да, — коротко ответил Рогозин.

— Тогда не буду повторяться. — Барышников на секунду задумался, собираясь с мыслями. Обстановка в палате и беззащитный вид Рогозина выбили его из колеи. — Артем Валентинович, подумайте и скажите: вы знаете кого-то, кто мог это сделать? Быть может, кто-то из окружения Натальи держал на нее зуб?

— Если такой человек существует, мне о нем неизвестно, — поразмыслив, ответил Рогозин. — Она, конечно, вела себя странно, но кто их, женщин, поймет, что для них странно, а что нормально.

— Что значит «странно»? — переспросил Барышников. — Поясните, пожалуйста, в чем проявлялась ее странность?

— С самого начала нашего знакомства она как будто боялась раскрыться. Не могла расслабиться, даже в самые хорошие дни нашего брака, — сухо пояснил Рогозин. — Не представляю, как она все же решилась выйти за меня замуж.

— Она не хотела выходить за вас замуж? — Барышников бросил настороженный взгляд на Рогозина. — Хотите сказать, вы ее заставили?

— Не заставил, но и не уговорил. Она просто передумала и решила выйти за меня, — все тем же сухим, бесстрастным тоном произнес Рогозин. — Точно так же, как передумала быть моей женой.

— Вы не ожидали развода? — предположил Барышников.

— Не то чтобы не ожидал. Я все четыре года, которые мы прожили вместе, ждал чего-то подобного. — Рогозин сделал