Люди и звери - Александр Трусов

ни одной фотографии. Я понял, что мне пора уходить. Но хозяйка помешала моим планам. Когда она вернулась, у нее в руках был латунный поднос с двумя стаканами бронзового чая в фигурных подстаканниках, фарфоровой розеткой с малиновым вареньем и россыпью шоколадных конфет.

– Вы же с дороги, – в ее голосе неожиданно проявились теплые нотки. – Простите, что сразу не предложила вам чай.

– Пожалуй, не стоит, – с сомнением произнес я. – Я должен ехать.

– Вы сможете найти мою сестру?

Я не ответил, потому что не знал, как ответить на этот вопрос. Она вздохнула и опустилась на свой стул.

– Вот вы спрашивали насчет собак, – она задумчиво покачала головой. – Я бы могла вам рассказать, почему Софа, как мне кажется, никогда не любила этих животных. Мы ведь блокадные дети. Отец работал инженером-конструктором на Путиловском, у него была бронь и более-менее нормальный паек. Но мы все равно недоедали. Тогда, в сорок первом, когда еще никто не верил, что вокруг Ленинграда немцы (я помню, как милиционеры за паникерство расстреляли возле гастронома на соседней улице какого-то военного, утверждавшего, что город в блокаде), мама еще могла принести домой печенье и колбасу. Может, она меняла их на бабушкины вещи. Не знаю. А потом была первая блокадная зима. Эти страшные ведра с водой, которые каждый день приходилось таскать из Невы, трупики наших одноклассников на саночках, кусочки хлеба из опилок, от которого меня в первый раз стошнило. Вам не может быть понятен этот ужас. Это не вы ежедневно умирали от истощения на протяжении трех лет. У меня была тогда маленькая собачка, которую папа подарил мне, когда я пошла в первый класс. Породу не помню. Кажется, мопс или что-то в этом роде. Противная и ужасно визгливая. Чуть что не так, лай не прекращался минут по десять. Но меня она любила. В отличие от моей сестры. Они с самого начала невзлюбили другу друга. Возможно, Софочке казалось, что она несправедливо осталась без подарка. Ведь она так и не успела пойти в школу до начала войны. Если бы этого щенка подарили ей, все бы тогда, наверно, было по-другому. Летом 1942-го Софа завела дружбу с детьми из некоторых состоятельных еврейских семей. Причем многие из них были гораздо старше ее. В основном это были подростки пятнадцати-шестнадцати лет, которые, в отличие от многих своих сверстников, умудрялись нигде не работать, но были при этом всегда сытыми, опрятно одетыми и пахнущими самым настоящим мылом. Иногда к ним присоединялся красивый черноволосый юноша лет двадцати, в которого, по-моему, были влюблены все девчонки нашего квартала. Он служил где-то на второй линии обороны, но, почему-то, имел возможность отлучаться домой каждую неделю. Наверно, действительно воевал, потому что однажды он пришел с новеньким сверкающим орденом, и Софа тогда чуть с ума не сошла. А следующей зимой ее новые друзья начали умирать. Война ведь, как и голод, никого не щадит. Смерти все равно, русский ты, еврей или немец. Кто-то из их родителей был арестован, кто-то сбежал, бросив семью, а некоторые, как ни странно, ушли на фронт. Бедные дети стали никому не нужны. Они мерзли в пустых квартирах, жгли любимые книги и варили кожаную обувь. Ради своих новых друзей, хотя, скорее всего, ради того, чтобы просто иметь право называть их своими друзьями, Софа была готова на все. Иногда мне казалось, что она даже не доедает свою порцию из отцовского пайка, чтобы отнести кому-нибудь из ребят эти жалкие крошки. Теперь я понимаю, что она чувствовала, когда видела, как в то время, когда от голода умирают ее друзья, кто-то кормит какую-то несчастную собачонку! Нет, сейчас я не осуждаю ее, хотя всю свою жизнь так и не смогла ее простить за то, что она тогда совершила. Однажды я так и не дозвалась свою собачку, хотя каждую ночь она залезала под кипу из одеял и старых пальто, под которыми я спала, и пыталась меня согреть своим маленьким тельцем. Не пришла она и на следующий день. Я осмотрела весь наш старенький дом, в половине разворованных выпотрошенных квартир которого уже давно никто не жил, обошла все соседние дворы, спрашивала у прохожих, но никто не видел мою собачку. На меня тогда смотрели, конечно, как на дуру. В голодном, промерзшем Ленинграде встретить на улице собаку или кошку было в то время настоящим чудом. Только много позже я узнала, что они съели мою собаку. Нет, Софа не убивала ее. Она только схватила ее, когда та, продрогшая и озябшая, потянулась к ней на руки, и отнесла своим друзьям. У несчастных мальчиков хватило благородства не пустить мою сестру в комнату, в которой они готовили себе еду. Потом они дали ей маленький кусочек мяса на косточке, жилистый и плохо прожаренный. Но что это было за волшебное мясо! Даже сейчас она помнит его вкус. И до сих пор она верит в то, что это был украденный с продуктового склада цыпленок. По крайне мере, так ей сказал тогда высокий красивый юноша с новеньким орденом на гимнастерке.

В глазах Рудковской, смотревшей все это время куда-то в окно, стояли слезы. Впрочем, мне не было ее жалко. В течение всей исповеди я сидел как на иголках, зная, что мне нужно уходить, и понимая, что каждая минута промедления смерти подобна. Но мне действительно было интересно, и я как завороженный смотрел на свою собеседницу. Наконец, воспользовавшись паузой, я решительно поднялся.

– Извините, Зоя Михайловна, но мне действительно пора. Простите, что отнял у вас столько времени. Как только что-нибудь станет известно о вашей сестре, я вам сообщу.

Она молча кивнула, но даже не потрудилась сделать попытку меня проводить. Только посмотрела на часы.

Когда я шел от дома к калитке, то впервые за последние несколько недель был абсолютно уверен в том, что же мне делать дальше с поисками Сосновской. Ведь на самом деле поиски подошли к концу. Дело в том, что с Софьей Михайловной Сосновской (в девичестве Рудковской) я разговаривал каких-то пять минут назад. Она ошибалась насчет того, что похоронила всех своих родственников. У дочери ее бывшего мужа, с которым она развелась лет тридцать назад, каким-то чудом оказалась случайная фотография, на которой бывшие супруги были сфотографированы вместе на банкете по случаю пятидесятилетия окончания университета. Один Бог только знает, каких усилий мне стоило разыскать эту фотографию. Я,