Вторая жизнь барышни Софьи продолжается - Нинель Мягкова

Живот уже давно подводило от голода, позавтракать я перед забегом в участок толком не успела, потому раздевалась в немалом предвкушении, жадно втягивая ароматы, доносящиеся с кухни. Но с угощением пришлось повременить.

В гостиной меня поджидала пунцовая от слез Люда, комкающая совершенно мокрый платочек.

Я осторожно обошла ее кругом и устроилась в соседнем кресле.

Понятливая Дуняша тут же ускакала за чаем и съестным. Сажать подругу за стол в таком состоянии нельзя, кусок в горло все равно не полезет, подавится еще. Вот когда успокоится, тогда да.

Но до тех пор я сама могу свалиться в голодный обморок.

Так что Люде чай, мне бутерброды с копченой колбаской. А потом посмотрим.

— Что у тебя стряслось? — понизив голос, спросила я, когда служанка исчезла за дверью.

— Беда, беда! Кузена задержали. Обвиняют в пособничестве мятежникам! — Люда сцепила руки, глядя на меня с отчаянной мольбой.

Я не без труда сообразила, о ком вообще речь.

— Которого кузена? У тебя их трое, по-моему.

— Больше. Но забрали Казю. За остальных я бы так не переживала! — отмахнулась подруга влажным платком. — Они взрослые, сильные мужики, могут за себя постоять. А Казимирушка у нас начитанный, в книжках всю жизнь провел, он же в околотке сгние-е-ет!

И рыдания понеслись по новому кругу. Но теперь я хотя бы понимала причину.

Лучше, чем Люда себе представляла.

Она, скорее всего, пришла именно ко мне потому, что увидела в газете статью и решила, что я близка к следственному отряду. Зря — власти, чтобы освободить молодого идиота, у меня нет. Но помочь ему как-нибудь надо, потому что его действительно загребли просто так, за компанию. Передавать свертки в столицу — это не наказуемо. Другой вопрос, что именно было внутри того пакета.

Но Белоярский меня неприятно удивил. Я-то полагала, он станет молчать до последнего, а он не просто сдает всех подельников, а еще и случайных помощников для массовости. Специально, чтобы создать иллюзию всеобщей повинности? Или же придать несостоявшемуся мятежу глобальности? Одно дело, если горстка недовольных порядком бедняков затеяла смуту, и совсем другое, если им помогали купцы и аристократы!

Странно тогда, что за мной не пришли.

Я особо не скрывала общение с учителем. И интервью у него брала, которое, кстати, так и не опубликовала, к своему счастью или несчастью — уж не знаю. Если спросят — зачем встречались, о чем говорили? Записи-то у меня есть, но кто карандашной стенографии поверит?

Или же господин Воронцовский каким-то образом умудрился нас со Сташевским обезопасить? Обеспечить, так сказать, алиби?

Вскоре узнаем. Если не арестуют, значит, мы неприкосновенны. Повезло на этот раз.

— Не переживай так, — я подсела ближе и неловко похлопала Люду по плечу. — Допросят и отпустят, ничего ему не будет, если он, конечно, действительно ни в чем не замешан.

Подруга неожиданно выпучила глаза и вцепилась в мой рукав мертвой хваткой:

— Помоги ему, пожалуйста! — лихорадочно зашептала она. — Знаю, ты можешь.

Я нахмурилась, не спеша освобождаться. Непонятная уверенность Люды в том, что я причастна к происходящему, не на шутку напрягала.

— Прости, но при чем здесь я?

— У тебя же есть знакомые! И в столице, и здесь! Помнишь, как тебя быстро вытащили в прошлый раз? Ну что тебе стоит!

И она уставилась на меня глазами побитого щенка. Я с трудом подавила порыв нервно расхохотаться — терять подругу из-за несдержанности не хотелось. Но и всерьез воспринимать просьбу не получалось.

Знакомые? Ну да, относительно бесполезный, за исключением кошелька, Сташевский, его приятель-поверенный, которого и без того загрузили по уши, и Воронцовские, действующие исключительно в собственных интересах.

Вполне вероятно, именно патриарх, а вовсе не Белоярский, указал на кузена Люды в качестве одного из подельников. Что именно он планировал повесить на господина Яровского, не знаю, но, полагаю, скоро выясним.

Могу лишь предположить, что таким незатейливым образом господин Воронцовский намеревался подчинить себе купцов. У рода Яровских немало влияния в Унгуре, и, если они окажутся обязаны патриарху, то и прочие пойдут к нему на поклон за милостями.

Молодец дед, далеко смотрит, глубоко продумывает.

Высвобождаться из захвата подруги не стала.

У нее и так мир пошатнулся, не стоит добивать бедняжку. Вместо этого погладила по судорожно стиснутым пальцам, приговаривая как маленькой:

— Люд, ну ты сама подумай, кто меня вытащил и почему? Там простенькое подозрение было на махинации со страховой. А уж никак не заговор с целью переворота или что там пытаются приписать твоему кузену? Это совершенно другой уровень, с таким и до столичного суда может дойти. Так что прямо вот завтра его вряд ли освободят, даже если я задействую все свои скудные связи. Но обещаю тебе, что сделаю все что могу!

— Правда? — подняла на меня заплаканный взор Людвика.

Я вздохнула и снова похлопала ее по ладони.

— Конечно.

Тем более что весомых улик у следствия против Яровского нет. Пакет давно уехал в Московию, а кроме этого могут найтись разве что голословные обвинения со стороны Белоярского. Ну или свидетели, что похуже. Но я тоже свидетель! И еще какой ценный.

Но и расслабляться слишком сильно не стоило.

Все же дело, как я упомянула, государственной важности. А царские дознаватели издавна придерживаются принципа «лучше посадить невиновного, чем упустить виноватого». И молодому господину Яровскому я не завидовала.

Успокоить Люду удалось далеко не сразу. Пообедать с нами она не отказалась, но кажется, вкуса блюд вовсе не чувствовала, то и дело устремляя взгляд в пустоту и впадая в глубокую задумчивость.

После еды я позвала господина Сташевского «подышать свежим воздухом» — пройтись вокруг квартала, чтобы побеседовать вдали от посторонних ушей. Плетущаяся позади недовольная Дуняша не в счет. Увлечение барышни прогулками служанке не нравилось, оно мешало ей греться у печи с рукоделием, что было ее привычным и постоянным зимним занятием. Да впрочем, и круглогодичным. В прежней жизни я ей не мешала: поскольку рано вышла замуж, то и относительную свободу передвижения получила, таскать с собой постоянно свидетельницу моей добропорядочности стало ни к чему.

А в этой я бедняжку практически пытаю. То в типографию, то по городу, теперь еще на стройку зачастим. Но зато не придется терпеть издевательства со стороны Каменецкого и прозябать в бедности остаток лет. Ничего, что в столице — там тоже есть свои трущобы, и нам с Дуняшей до них в некоторые моменты было рукой подать.

— Что нового по следствию? — прямо спросила я, убедившись, что Дуняше нас не слышно.

— Вы меня так