Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

по меньшей мере четырех мужчин. Они присвистывали от восторга и делали ей восторженные комплименты. Ливия привыкла быть в центре мужского внимания, но откровенность их ухаживаний, характерная для неаполитанцев, ее позабавила. Женщины, которых она видела на улице, ей тоже понравились: все они были одеты строго и элегантно, даже не слишком богатые старались выглядеть приятно.

Разумеется, такими были не все. Например, уже около площади Триеста и Тренто Ливия увидела высокую девушку в очках (оправа у очков была черепаховая). Девушка перешла улицу впереди Ливии; шагала она быстро, легкой изящной походкой. Ливия подумала, что у этой девицы движения изящные от природы. И фигура у нее красивая: об этом можно догадаться по длинным ногам. А она, вместо того, чтобы подчеркивать свои достоинства, наоборот, прячет их под старомодной одеждой и старушечьими украшениями. А главное — уничтожает их мрачным выражением лица. Хмурость ей не идет. Ливия предположила, что у девушки есть какая-то причина для беспокойства.

А ей самой беспокоиться не о чем. Ливия чувствовала себя счастливой и была в ладу со всем миром. Она улыбнулась солнцу и подошла к столикам «Гамбринуса».

18

Войдя в магазин отца, Энрика первым делом поздоровалась со служащими и с зятем. Несколько клиентов выбирали себе шляпы среди многочисленных моделей, поэтому девушка решила подождать, пока отец освободится. Она любила его, и потому ей было очень неприятно выяснять у него причину того, что случилось. Но это необходимо, и она должна это сделать. Она не может согласиться с тем, что ее природную нелюбовь к столкновениям принимают за выдачу родителям полномочий решать вместо нее, как она должна жить.

Врожденная сдержанность Энрики не позволяла ей признаться родителям, что ей нравится мужчина, притом незнакомый мужчина. Она даже не могла признаться, что еще больше года назад заметила, что каждый вечер кто-то подходит к окну дома напротив и что теперь она каждый вечер в одно и то же время приходит на свидание со взглядом этого соседа.

Поговорить с матерью? Об этом не могло быть и речи: Энрика хорошо знала, как упряма ее мать. Она лишь станет действовать энергичней, чтобы отвлечь дочь от этой романтической фантазии, которая, разумеется, закончится ничем. Девушке казалось, что она уже слышит, как мать опять твердит ей про ее двадцать пять лет и про одиночество и нужду впереди. Ей самой было все равно, что думают о ней другие, даже ее родители. Если понадобится, она будет ждать хоть сто лет.

Будет ждать потому, что знает и уверена: для Луиджи-Альфредо Ричарди существует только она. Он должен лишь понять это и решиться заговорить.

Она ждала, пока отец освободится от толстой синьоры, которая никак не могла решить, каким фруктом из ткани украсить свою шляпку, когда колокольчик над дверью звякнул, объявляя о появлении в магазине Себастьяно Фьоре.

Ричарди подошел к «Гамбринусу» в настроении значительно худшем, чем за несколько минут до этого, когда он расстался с возвращавшимся в управление Майоне. И вот по какой причине.

Комиссар проходил последний отрезок улицы, между улицей Толедо и площадью Триеста и Тренто, и тут из двери одного магазина выскочил тот, кто был причиной его бессонной ночи. Точнее, этот человек был лишь одним из предметов его мыслей, не главным. И все же он занимал важное место в этих мыслях. Короче говоря, комиссара неожиданно толкнул, выбегая на улицу, тот молодой мужчина, которого Ричарди накануне вечером видел шепчущим что-то на ухо Энрике: он прощался с невидимой для комиссара мамой и поэтому глядел назад, внутрь магазина.

Этот человек был высоким — выше, чем казался комиссару издалека, — и тяжелым. От толчка он едва не потерял равновесие. Он скользнул взглядом по лицу Ричарди, торопливо сказал «извините» и почувствовал на себе холодный, ничего не выражающий взгляд, который его внимательно изучал. Снова извинился, на этот раз с некоторым беспокойством, и вошел в соседний магазин.

Тиски за желудком немедленно дали о себе знать дикой мучительной болью. Комиссару молодой человек показался очень красивым, спортивным и хорошо одетым. Ричарди, которого профессия научила улавливать даже самые незаметные подробности, заметил шелковую рубашку, двухцветные ботинки с отверстиями в носах, золотой зажим для галстука и запах одеколона. От его взгляда не ускользнули даже гардения в петлице и соломенная шляпа. Комиссар смог бы без труда составить словесное описание этого мужчины.

Самым неприятным было ощущение своей катастрофической неполноценности: Ричарди понимал, что, с точки зрения любой женщины, этот мужчина в сто раз лучше, чем он. Он впервые мысленно взглянул на себя со стороны. Худой, грустный, плохо одет, без шляпы, ботинки в пыли из-за привычки много ходить пешком, старомодный узкий галстук, поношенный и без зажима.

Ричарди рассердился на себя за то, что думает об этом мужчине как о сопернике в любви. У него не было никакого намерения вступать в это состязание, тем более что он хорошо знал: его победа принесла бы той, кто стала бы его спутницей жизни, только боль. Она разделила бы с ним тяжесть его проклятия. Поэтому ничего плохого не случилось, подумал он. Будет лучше для всех, если Энрика найдет себе мужчину красивого, богатого и ласкового, который обязательно сделает ее счастливой.

Разумеется, эта мысль нисколько его не утешила. И в прохладный зал «Гамбринуса» Ричарди вошел полный отчаяния.

А Ливия, ожидавшая его за тщательно выбранным столиком, была полна надежды. В первую очередь она надеялась, что Ричарди придет сюда и не слишком опоздает: мужчины, желавшие составить ей компанию, становились слишком назойливыми. Когда она решила закурить, чтобы ожидание казалось не таким долгим, перед ней мгновенно зажглись пять огоньков — как свечи перед святым образом. Самым настойчивым был мужчина, одетый во все белое, который упорно и пристально смотрел на Ливию и был убежден в своей неотразимости. Тогда она, уже не раз попадавшая в такие ситуации, стала столь же пристально смотреть на него. Наконец, он встал, подошел к ней и спросил:

— Могу я сесть рядом с вами?

— Ни в коем случае! — тут же с готовностью ответила Ливия.

Мужчина остолбенел. Ему нечасто случалось видеть, чтобы такая красивая женщина сидела одна в общественном месте, и случай был слишком заманчивый. Кроме того, он не хотел погубить мгновенным отступлением свою репутацию сердцееда, которую заслужил долгим честным трудом. Поэтому он начал настаивать:

— Синьора, вы слишком красивы, чтобы оставаться в одиночестве. Я не могу позволить вам этого. Поэтому я все же сяду рядом с вами, надеюсь, вы не сочтете меня