Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

перед дверью кабинета озабоченного Понте, который ждал их, чтобы отвести к Гарцо. Курьер, как обычно, переступал с ноги на ногу от волнения, словно пританцовывал. Увидев двух друзей, он сразу же подошел к ним и сообщил:

— Комиссар, бригадир, добрый вечер. Доктор Гарцо ждет вас обоих и сказал, чтобы вы зашли к нему перед тем, как снова покинете управление.

Майоне, словно не замечая его присутствия, сказал:

— Идемте туда сейчас же, комиссар, не то я порву этого типа.

Следуя за Понте, они дошли до нужного кабинета. Гарцо уже ждал их, сидя за письменным столом.

— Я знаю, что сейчас вы должны идти в газету, — начал заместитель начальника управления.

Отсутствие формул вежливости выдавало его беспокойство.

— Так точно, доктор. Сегодня утром мы побывали в особняке Кампарино и говорили…

— С герцогом и его сыном, я это знаю. И знаю также, что вы, как, к сожалению, часто случается, вели себя навязчиво и грубо. Ричарди, я что, должен всегда повторять вам одно и то же? Я что, каждый раз должен слушать по телефону жалобы влиятельных людей на ваше неуважение к ним?

В заключение своей речи Гарцо стукнул кулаком по крышке стола — чтобы было понятно, что он гневается. Но от этого удара вздрогнул только Понте, который остался стоять в дверях.

На минуту наступила тишина, и в это время Майоне, нахмурив брови, смотрел на Ричарди взглядом, не обещавшим ничего хорошего. Казалось, что бригадир готов по первому знаку комиссара вцепиться в горло заместителю начальника. Когда Ричарди заговорил, его голос был похож на шипение.

— Я снова повторяю вам то, что уже говорил, но чего вы, кажется, не поняли: вы вольны поручить это проклятое расследование кому пожелаете. Но если оно мое, то не суйте свой нос в мои дела. Если мы не найдем виновного, делайте то, что посчитаете нужным. Но до тех пор не критикуйте мои решения — ни одно из них.

Эти слова были чуть громче шепота, но подействовали как выстрел в церкви. Понте втянул голову в плечи, словно от удара. Майоне смотрел на Гарцо все с тем же злым выражением на лице. Заместитель начальника застыл на месте, словно Ричарди внезапно дал ему пощечину. А сам комиссар даже не вынул руки из карманов. Непослушная прядь волос падала ему на лоб, а глаза не мигая смотрели на лицо старшего по званию.

Всем показалось, что эта немая сцена продолжалась очень долго. Наконец, Гарцо отдышался и заговорил снова:

— Я не говорю, что… разумеется, вы знаете, что делаете. Но все же я полагаю, что имею право просить вас, чтобы вы, когда имеете дело с… некоторыми особами, проявляли хотя бы минимум… в общем, я ваш начальник, черт возьми! Вы делаете разные пустяковые глупости, а страдаю от этого я! Герцог болен, говорю вам это снова. Но у его сына прекрасное здоровье, и он бывает… он имеет друзей на самом верху. На самом! И пресса… она остается сильной и после новых постановлений.

Но сегодня Ричарди не мог пожалеть Гарцо: слишком много всего случилось за этот день.

— Меня совершенно не интересует могущество прессы. Даже если убийца герцогини — директор газеты, я приведу его к вам в наручниках. А потом ваше дело решать, что с ним делать. Это моя обязанность. Это я должен сделать и сделаю. Теперь я могу уйти?

У Гарцо на шее, как раз над галстуком, было большое красное пятно. Оно всегда появлялось, когда две равные по мощности, но противоположные по направлению силы не позволяли ему ничего сделать. В данном случае ему, с одной стороны, хотелось отстранить Ричарди от расследования и вкатить ему хорошее дисциплинарное взыскание; но, с другой стороны, начальник управления требовал, чтобы он быстро раскрыл убийство герцогини ди Кампарино, о котором не переставая говорил весь Неаполь. Разумеется, вторая сила, более удобная для карьеры Гарцо, одержала победу. Но перед тем, как отступить, он исполнил свой каприз — выпустил в подчиненного последнюю словесную стрелу:

— От человека, который не живет, невозможно ожидать чуткости в обществе. Делайте, как считаете нужным, но я вам клянусь, что если вы не раскроете это дело, то понесете наказание, о котором сейчас говорили. И оно будет тяжелым.

Сказав это, Гарцо шевельнул ладонью, словно отгонял муху. Майоне сделал шаг вперед: возможно, он, наконец, нашел, на ком сорвать свою злобу на голод, жару и торговца фруктами. Ричарди положил свою ладонь ему на руку, и оба вышли из комнаты. Понте тихо закрыл за ними дверь.

Лючия любила гладить и представлять себе в это время лица и движения мужа и детей. Водя утюгом по складкам одежды своих любимых, она как будто ласкала их самих.

Но сегодня было уж слишком жарко. Струи воздуха от раскаленных углей, которыми был наполнен утюг, скользили вдоль мокрой от пота руки и обжигали кожу. Обрызгивая рубашку Рафаэле водой из тазика, Лючия вздохнула, потом проверила, крепко ли держится пуговица на уровне живота, и покачала головой: придется укреплять. У Рафаэле еще есть маленькое брюшко, но постепенно жир сойдет.

При мысли о муже она улыбнулась: после стольких прожитых с ним лет ей по-прежнему всегда было приятно думать о нем — может быть, теперь даже приятней, чем раньше. Вытирая пот со лба, она спросила себя: как могла даже из-за ужасного горя, в котором жила эти последние годы, забыть, до чего сильно любит своего мужчину и насколько вся ее жизнь зависит от него. Она подумала, что, пренебрегая любимым, могла потерять его, и ощутила укол острой боли. Сколько женщин захотели бы его, такого красивого и доброго!

Она ласково провела рукой по рубашке, расправляя ладонью последнюю складку под воротником, и подумала: «Я жена! Глядите на него, но не трогайте, иначе я вам выцарапаю глаза!»

Он осознал, что кто-то настойчиво стучится в дверь. Сообразил, что уснул за письменным столом — лицо на руке, полупустая бутылка ликера перед глазами. Всплывая на поверхность жизни из туманной глубины сна, попытался вспомнить, что произошло. И вспомнил.

Воспоминание залило его как волна, и вернулась жгучая боль, от которой он избавился, напившись. Он был один, в своем кабинете, в здании газеты. Он слышал шум в редакции: там писали новости для номера газеты за новый, рождающийся сейчас день. Обычно это его утешало и ободряло, но сейчас он не чувствовал никакого утешения. «Теперь ничто никогда меня не утешит», — думал Марио Капече. Он потерял навсегда все, что имело для него значение, — любовь своей