Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

могут оказывать вредное влияние на слабые или ослабшие души». Вы понимаете, что это значит? Все, что происходит вокруг, все, что вы видите с утра до вечера, больше не должно существовать для газет.

Ричарди не понимал, какое отношение это имеет к убийству Адрианы.

— И что потом? — спросил он.

Капече взглянул на него покрасневшими глазами, как учитель на ученика-тупицу.

— Что было потом? Потом работа в газете стала уже не моей работой. Я должен был писать только о празднике у баронессы такой-то и о визитах правителей, рассказывать о спуске на воду корабля или о перелете гидроплана. Это уже не была моя профессия. Но я не умею делать ничего другого, поэтому продолжал работать, хотя и неохотно. Потом я встретил Адриану и снова полюбил жизнь. Я рассказал вам все это, чтобы объяснить, что мы больше не можем узнавать подробности совершенного преступления, вести расследование, видеть, как кто-то убил кого-то. Но в этот раз, поверьте мне, я благодарю за это Бога. Мне и без того придется нести в душе тяжесть того, что не проводил ее домой и что дал ей пощечину. — Журналист посмотрел на свою ладонь так, словно видел ее в первый раз. — Вы понимаете? В последний раз эта рука коснулась ее, чтобы дать ей пощечину!

И Капече заплакал навзрыд. Майоне и Ричарди переглянулись. Каждый из них различил в этом плаче те чувства, которые в этот момент причиняли боль ему самому.

Когда журналист овладел собой, Ричарди мягким тоном спросил его:

— Извините меня, Капече, но вы должны понимать, что я обязан задать вам этот вопрос. Есть ли у вас револьвер?

Капече поднял голову и вызывающе посмотрел на комиссара.

— Сначала вы должны меня арестовать, Ричарди. Если я подозреваемый, сначала арестуйте меня. Я не отвечу вам на этот вопрос и не буду отвечать на другие. Берегитесь: я знаю ваши методы! У меня есть оружие, но не то, о котором думаете вы. Я могу разорвать вас в клочья одной статьей. А сейчас убирайтесь отсюда. Я хочу напиться и уснуть.

Ричарди и Майоне медленно шли по улице, согнувшись под тяжестью своих мыслей. Допрос Капече глубоко взволновал обоих. Первым нарушил молчание бригадир:

— Комиссар, я не знаю, как быть. Мне ужасно жаль этого человека, но должен вам сказать честно: по-моему, он из тех, кто может сойти с ума от боли. Я видел таких — отцы семейства, хорошие люди, но слишком чувствительные и к добру, и к злу.

— Верно, такой он и есть. Он явно хороший человек. Но это человек, который может сделать глупость, если унижен или если считает, что теряет что-то дорогое ему. Под конец он бросил нам вызов, но лишь от отчаяния.

Майоне засунул палец себе за воротник, пытаясь немного освежиться.

— Да, трудно нам сейчас работать, комиссар. Этот идиот Гарцо нам угрожает, Капече угрожает, сын герцога, который возится с растениями на террасе, нам угрожает. А сами мы не можем пригрозить никому, и даже попадем в беду, если это сделаем.

Ричарди кивнул и ответил:

— Но мы все равно постараемся работать. Будь добр, пройдись по кабакам и узнай, не заметил ли кто Капече, когда тот напивался. Может быть, он где-то уснул и его видели, тогда мы сможем больше не думать о нем. Если нет, получим разрешение на обыск и поглядим, нет ли, случайно, у него в редакции или дома «беретты» калибра 7,65.

— Совершенно верно, комиссар. К несчастью, в кабаках не только пьют, там еще и едят. А я в последнее время, если прихожу туда, где едят, становлюсь нервным. Кроме того, герцогский сын-садовод мне тоже кажется сумасшедшим. Может быть, у него есть «беретта». Или нет?

Ричарди бросил взгляд на бригадира и заметил:

— Из-за этого отказа от еды ты рано или поздно убьешь кого-нибудь. И кончится тем, что именно мне придется послать тебя на каторгу.

Майоне горько усмехнулся:

— Каторжник ест больше, чем я сейчас ем у себя дома, комиссар. Можете даже посадить меня на хлеб и воду!

— Насчет герцогского сына ты прав, — сказал Ричарди. — И не думай, что, когда Гарцо кричит на меня, я его боюсь. Если мы должны раскапывать дальше это дело, то я в первую очередь хочу знать, был ли сын герцога дома в тот вечер. Может быть, он вернулся домой через минуту после мачехи. Тогда был праздник, мы о нем уже говорили. Значит, если была ссора, ее мог никто не услышать. Ладно, завтра мы это выясним. А сейчас пойдем домой — уже поздно, но до сих пор жарко. Мне даже есть не хочется.

— Везет вам, комиссар. А я от жары еще больше хочу есть, — развел руками Майоне. — Тогда спокойной ночи, и до завтра.

22

Роза сидела в кресле, вязала на спицах и смотрела на то, как Ричарди ел, — вернее, на то, как он играл с едой, ковыряя вилкой в тарелке.

Это было что-то неслыханное. Даже в самые худшие минуты жизни ее питомец никогда не терял вкуса к еде: у него от природы был волчий аппетит. Он не наслаждался вкусом пищи, а съедал ее быстро, как будто делал трудную работу, и сосредоточивался на еде так, что лоб пересекала глубокая морщина. Но под конец на тарелке ничего не оставалось.

На этот раз было иначе. Случай был такой редкий, что это пугало няню, и она даже сдержала свои обычные жалобы на то, что Ричарди непоправимо испортит себе желудок уличной едой. Комиссар был бледен, погружен в свои мысли и еще более молчалив, чем обычно. Няня спросила, нет ли у него трудностей на работе, он дал ей утвердительный, но неопределенный ответ — и больше не сказал ни слова.

Роза думала, что дело в разговоре синьорины Коломбо с ее поклонником в гостиной дома напротив. Она не могла понять, почему Ричарди не двигается с места, то есть не берет дело в свои руки и не пытается встретиться с этой девушкой. У него же есть все: молодость, деньги, образование. А на взгляд няни, он был очень красив.

Продолжая вязать, няня время от времени бросала на Ричарди взгляды поверх очков. Она вздохнула, подумав о том, что счастье — редкая птица, которая садится редко и там, где хочет.

Роза вспомнила мать Ричарди. Она очень любила баронессу и ухаживала за ней до последнего часа. Эта женщина была такой же молчаливой, как сын, и в глубине ее доброй души таилась