Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

люди накладывают на себя руки из-за нищеты или позора. Но в большинстве случаев причина — эта проклятая иллюзия, как сказал герцог ди Кампарино. Любовь, которая заставляет человека верить, что без любимой он не может прожить и дня. И человек прекращает эту иллюзию с помощью ужасных мучений — прыжком в пустоту, петлей, газом или ядом, как женщина, которую он только что встретил.

Ричарди вспомнил о мужчине, который качался на крюке для туш в мясной лавке. Этот человек вонзил себе крюк под подбородок, а потом ударом ноги отбросил в сторону табурет, на котором стоял. Комиссар вспомнил про кал, который вытек из кишечника, когда зажимающая его мышца перестала быть управляемой. Вспомнил, как стекала вниз кровь — капля за каплей. Этот человек умирал много часов подряд — и не крикнул, не позвал на помощь, не передумал. Когда комиссара вызвали осмотреть место этого самоубийства, он долго смотрел на мертвеца и услышал его последние слова:

— Какое красивое платье ты себе сшила, Кармела.

Сестра самоубийцы, плача, рассказала, что брата покинула невеста, вышла замуж за другого. В день ее свадьбы брат пришел к церкви и принес молодым подарок, а потом сделал то, что сделал.

Ричарди не понял этого самоубийцу тогда, не понимал и теперь. Но сейчас, в жаркой ночи, наполненной бормотанием мертвецов и стуком его собственных башмаков по мостовой, когда невидимые тиски давили его желудок, он кое-что понял в чувствах отвергнутого жениха. «Учение никогда не кончается», — подумал он.

Завернув за угол, он оказался на маленькой площади. Из-за закрытых дверей подъезда богатого особняка доносилась приглушенная музыка — может быть, радио или маленький оркестр. Сам не зная почему, Ричарди остановился в тени как раз в тот момент, когда двери открылись и выпустили наружу, вместе с лучом света, человека в темной одежде.

Ричарди напряг зрение: в движениях того, кто вышел, было что-то знакомое. Потом он услышал нервный смех. Музыка стала немного громче, словно дверь, за которой ее играли, осталась открытой. Из подъезда протянулась рука, словно кто-то хотел остановить выходившего.

— Не уходи, побудь еще, — тихо произнесли из-за двери.

Это был почти шепот, и Ричарди смог разобрать слова лишь потому, что никаких других звуков в тот момент не было.

Тот, кто вышел, повернулся, и свет из подъезда упал ему на лицо. Теперь Ричарди был уверен, что первое впечатление оказалось верным: он действительно уже видел раньше этого человека. Но он никогда не видел раньше того, кто выглянул из подъезда, обхватил освещенное лицо ладонями, крепко поцеловал в губы и получил в ответ нежный поцелуй.

На Ричарди произвела впечатление не сама эта сцена, не то, кем оказался предмет пылкой взаимной страсти, не позднее время, не музыка, не смех, доносившийся изнутри и говоривший о том, что праздник в особняке будет продолжаться еще долго.

Одежда того, кто целовал освещенное лицо, — вот что заставило комиссара замереть на углу улицы, изумленно открыв рот.

23

Дон Пьерино Фава, помощник настоятеля церкви Сан-Фердинандо в Кьяйе, вышел из исповедальни. До начала мессы оставалось еще почти полчаса.

Он исповедовал верующих рано утром, потому что знал, когда начнет принимать исповеди, но не мог знать заранее, когда закончит. Иногда он не один десяток минут ждал в темноте и тишине и молился, чтобы кто-нибудь открыл решетку и произнес обрядовые слова: «Отец мой, отпустите мне грехи, ибо я согрешил». А иногда в шесть часов, когда он приходил в церковь, его уже дожидались несколько человек. Они сидели на скамьях возле исповедальни — кабинки из темного дерева, накрытой тяжелым пологом, — и ждали возможности очистить свою совесть.

Разглаживая ладонями складки на застегнутой от шеи до ног рясе, дон Пьерино вспомнил, как начинал свое служение в Санта-Мария-Капуа-Ветере, своем родном городе в провинции Казерта. Человек с открытой душой, горячо любящий Бога и Божье творение, он исполнял свои обязанности серьезно и с радостью, как делал все в своей жизни. В том квартале, где жили его прихожане, он был всеобщим любимцем. Из-за маленького роста, оливкового цвета кожи и лукавого выражения лица его прозвали «домовой», по имени злого противного духа из легенды. Но дон Пьерино всегда был рядом с теми, кому нужна помощь, а их насчитывалось немало, ведь в квартале Сан-Фердинандо рядом с благородными улицами, где жили верхи общества, были самые настоящие грязные трущобы, куда органы охраны порядка не могли даже войти.

Постоянное соприкосновение двух противоположных слоев общества приводило к сложным ситуациям, к злоупотреблению властью, взяткам и насилию и порождало тревогу. Здесь было неспокойно, словно со дня на день могло начаться восстание. Бедняки, не сумевшие приспособиться к городу, с трудом добывали себе еду и страдали от ужасных болезней, которыми были заражены переулки. Они все меньше мирились с необходимостью оставаться на своем месте и смотреть со стороны на изобилие и расточительство богатых соседей. В результате становилось все больше краж, ограблений, случаев прилюдного похищения вещей.

Дон Пьерино, насколько мог, останавливал насилие, которое не только было безнравственным, но и лишало семьи отцов, арестованных или убитых. Добрый священник брал на себя обязанность помогать таким семьям — в первую очередь детям, которым приносил еду и одежду. На покупку этой помощи он тратил часть пожертвованных в церковь денег, пользуясь тем, что старик настоятель проявлял мало внимания к церковной казне. К этой сумме он добавлял то, что зарабатывал сам, давая несколько внеклассных уроков детям дворян и коммерсантов с улицы Толедо и служа мессы на дому в тех семьях, где были больные, не способные выйти за порог.

Единственным не религиозным увлечением, которое позволял себе дон Пьерино, была оперная музыка. С помощью одного из своих прихожан, сторожа у задней двери театра Сан-Карло, он иногда ухитрялся попасть в этот театр на репетицию или даже на спектакль. В такие сладостные минуты священник чувствовал себя ближе чем когда-либо к Богу и шедеврам Его творения. С комиссаром Ричарди дон Пьерино познакомился, когда тот расследовал знаменитое теперь убийство Вецци, величайшего в мире тенора. К своему сожалению, священник-меломан присутствовал и при этом убийстве.

Эти трагические события вспомнились дону Пьерино этим утром, когда ему показалось, что в глубине темной церкви он увидел силуэт комиссара. Сначала дон Пьерино подумал, что это память сыграла с ним шутку: ведь с тех пор ему ни разу не пришлось встретиться с комиссаром. Тогда он с болью в душе понял, что Ричарди не верит в Бога, и посчитал его неверие странным, потому