Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Майоне попытался понять, на кого нацелены подозрения комиссара.

— О ком вы думаете? — спросил он. — На мой взгляд, судя по тому, что мы знаем, главные подозреваемые — Капече и сын герцога, Этторе Муссо. Именно те двое, кого этот придурок Гарцо велел нам оставить в покое. В этом-то и беда!

— Вот именно, — согласился с ним Ричарди. — Этторе не скрывает, что ненавидел герцогиню, и все, с кем мы говорили, подтвердили его слова. Даже дон Пьерино, у которого я побывал сегодня рано утром, признал, что отношения пасынка и мачехи не были добрыми. А ты ведь знаешь: он признает, будто что-либо не в порядке, только если непорядок будет очень заметен.

— Но по-моему, комиссар, не нужно недооценивать и герцога, которому могла помочь экономка. Мне кажется, что у нее достаточно силы и она готова сделать все, что скажет герцог. А герцог, на мой взгляд, не очень-то желал добра жене.

Ричарди, погруженный в размышления, ответил:

— Это тоже верно. Еще есть Капече, у которого, если тебе не удастся найти какого-нибудь свидетеля, нет алиби. И сын герцога, у которого алиби тоже нет. Вот что: разделим обязанности, так мы выиграем время. Мне Этторе, тебе Капече. Кроме похода по трактирам, собери сведения о его семье, о том, какую жизнь он ведет, узнай его адрес и так далее. У нас мало времени, и мы должны действовать тихо, иначе Гарцо нас остановит.

Майоне улыбнулся:

— Извините меня за дерзость, комиссар, но вы не должны говорить мне, чтобы я вел себя тихо. Это вы иногда задаете людям вопросы, которые похожи на пощечины. И таким тоном… Пообещайте мне хотя бы, что если решите поговорить с журналистом, с герцогом или с его сыном, то сначала дождетесь меня, и мы сделаем это вместе. Так я смогу быть вашим свидетелем.

— А кто тебе поверит, ты же лжив, как фальшивая монета! — пошутил Ричарди. — Ну, пойдем! Не будем заставлять герцогиню ждать.

«Знаешь, мама, я вспоминаю себя. Я вспоминаю время, когда мы были вместе, смеялись, разговаривали. Когда я даже мог выбирать, с кем говорить. Когда мой отец сидел рядом со мной и помогал мне учиться. Я помню, как он держал мою ладонь, сжимавшую перо, окунал это перо в чернильницу и помогал мне писать. Я помню даже страницы, заполненные штрихами, и запах бумаги.

Я помню, мама. Я помню, как шел по Вилле — мои ладони в ваших руках, ты с одной стороны, он с другой. Вы улыбались и здоровались с людьми, которых встречали, он иногда снимал шляпу. Ты была прекрасна, мама. Кто знает? Может быть, и ты вспоминаешь сейчас, какой красивой была, когда улыбалась.

Потом вы больше не были рядом — ты с одной стороны, он с другой. Может быть, меня что-то отвлекло, и поэтому я не сразу заметил ваше отсутствие, но с какого-то момента вас больше не было рядом. Когда человек уже не ребенок? Когда он большой и сильный и может сам принимать решения? Или когда он умеет помогать другим? Или когда он работает и имеет своих детей?

Знаешь, мама, по-моему, человек взрослый, когда он видит. А если он видит, то должен вмешиваться и находить решение.

Или по меньшей мере должен пытаться сделать это».

Когда Ричарди и Майоне обогнули угол площади Санта-Мария ла Нова, они увидели перед собой обычные похороны высокого класса. Уже приехал катафалк, который сам по себе был зрелищем. Восемь запряженных попарно вороных лошадей, огромных и высоких, покрытых пеной от тяжести и зноя. У каждой лошади на голове был высокий черный султан, черной была и упряжь. Эти прекрасные, специально выдрессированные животные не издавали ни звука — не стучали копытами, не ржали, не фыркали. Они были впряжены в настоящую карету стиля барокко, украшенную сложной инкрустацией из дерева, гипса и прозрачного стекла. Последняя поездка на высшем уровне, под восхищенными взглядами всех присутствующих — кроме самого пассажира.

На площади стояла неестественная тишина. Около особняков и церкви собралась возле оград разнородная толпа. Только вокруг катафалка было пусто, словно люди не хотели заразиться самой знакомой им разновидностью смерти. Кучер, в черном фраке с длинными фалдами и таком же черном цилиндре, стоял с хлыстом в руке возле заднего колеса, которое было выше, чем он. Впереди восемь музыкантов, которые пойдут впереди процессии, играя похоронные марши, напрасно искали хотя бы клочок тени, курили и жаловались на жару. Солнце вспыхивало золотыми искрами на музыкальных инструментах, пока лежавших на земле.

При появлении двух полицейских по толпе сразу же пронесся шум, словно в лесу поднялся ветер. Сзади друзей, представителей власти и тех, кто просто хотел быть рядом с влиятельной семьей в такую минуту, собрались сотни любопытных: убийство герцогини произвело огромное впечатление, хотя пресса, выполняя директиву, уделила ему мало места, однако намекала, очень туманно, что это мог быть обычный неудавшийся грабеж. Герцогиня сама без всякого стыда выставляла напоказ свою жизнь, и даже ее смерть оказалась открыта для посторонних глаз.

Все ждали, когда из особняка вынесут гроб. По просьбе герцога заупокойную службу провел дон Пьерино в семейной часовне, куда труп герцогини на рассвете привезли из морга. Значит, всем собравшимся оставалось приветствовать гроб во время его короткого пути от ворот до катафалка, а потом идти в процессии по улице до кладбища Поджореале.

Однако большая церковь на площади громко и гулко требовала внимания к себе мрачным и равномерным похоронным звоном своих колоколов.

Ричарди огляделся. В первом ряду, среди представителей городской власти, он узнал префекта и начальника управления полиции с женами. Рядом с ними, на шаг позади остальных, но на очень заметном месте, стоял Гарцо. На мгновение взгляды комиссара и его начальника встретились, и Ричарди прочел в глазах Гарцо немой упрек в свой адрес за неуместное присутствие здесь. Комиссар выдержал этот взгляд и даже не кивнул ему в знак приветствия.

Возле катафалка, у стены особняка и даже напротив него, у решетчатой ограды церкви стояло много венков. На черных лентах были написаны имена семей, отдававших последние почести герцогине.

Майоне, как всегда казавшийся полусонным, сосредоточил свое внимание на толпе. Группы, из которых она состояла, вели себя противоположным образом. Те, кто плакал и непритворно горевал, молодые и хорошо одетые, были, очевидно, товарищами герцогини в ее веселых набегах на город и вместе с ней оживляли ночную жизнь высшего общества. Их было немного. Другие имели смиренный вид и чувствовали себя