Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

— Шуты, паяцы! Вы всего лишь четыре шута. Четыре на одного, позор, позор, шуты, паяцы!

Ричарди не стал поворачиваться и смотреть на него, но оценил иронический смысл, который приобрела эта фраза, обращенная к участникам шествия. Действительно, их много, а он сейчас один. И еще верней то, что большинство из них — шуты и паяцы, подумал он, глядя на маленькую лысину на затылке заместителя начальника Гарцо, до которой было метров десять.

Когда процессия вошла на площадь и дон Пьерино произнес последнее благословение, от толпы осталось не больше пятидесяти человек.

Именно в этот момент Майоне узнал силуэт Капече, прежде чем журналист ушел в сторону порта. Марио прятал свое лицо за темными очками и широкими полями шляпы. Бригадир узнал его не по чертам лица, а по поникшим плечам и ногам, потерявшим гибкость из-за ужасных душевных страданий, пережитых журналистом в последние дни. Майоне подал знак комиссару. Тот кивнул в ответ, и бригадир пошел за Капече. Он хотел знать, куда тот направился.

Ты идешь за ним, внимательно следя, чтобы он тебя не увидел. Тебе это нетрудно: ты знаешь, как можно остаться незамеченной. Ты так долго вычеркивала себя даже из собственных мыслей. Его невнимание принесло тебе этот последний подарок — сделало тебя невидимой.

Ты старательно выбрала одежду — темное неприметное платье и вышедшую из моды шляпку, ты обула свои старые, потерявшие форму ботинки. И смешалась с толпой. Ты узнала его сразу, еще до того, как увидела: до сих пор чувствуешь его своей кожей. Когда речь идет о нем, тебе не нужны ни глаза, ни уши.

Ты долго наблюдала за ним издали. И заметила его горе по маленьким, незначительным жестам. Никто не мог понять их значение, и никто не понял — кроме тебя. Эта площадь полна людей, но, в сущности, на ней сейчас только трое — он, ты и она. Как всегда, как вы привыкли за много лет. Подумав об этом, ты улыбнулась. Ты прошла за ним весь этот путь под безжалостным солнцем, и не падала в обморок, и не шаталась. Она делает шаг, он делает шаг. И ты делаешь шаг. И разумеется, никто тебя не видел. Никто тебя не узнал. Вы были только втроем.

Но для нее это был последний раз. Ты снова улыбаешься под прикрытием шляпки. Из-за жары кажется, что стены далеких особняков дрожат.

В сущности, ты должна была сделать это для него.

Ричарди подошел к дону Пьерино.

— Падре, мне хотелось поздороваться с вами. Я полагаю, эти похороны были не такими, как обычно.

Маленький священник обливался потом под рясой и траурным облачением. У дона Пьерино было необычное для него, очень грустное выражение лица.

— Знаете, комиссар, похороны всегда причиняют боль и вызывают печаль. Это естественно. Похороны — настоящий праздник боли, уныния, тоски об отсутствующем. Моя обязанность — утешать, убедить человека в мрачную минуту его жизни, что разлука продолжится лишь одно мгновение. Что нет исчезновения, нет отсутствия. Что он еще увидится с умершим в лучшем мире. Может быть, вы не верите в это, комиссар, но это возможно — снова увидеть того, кто умер.

Ричарди поморщился:

— А кто вам сказал, что я не верю в это, падре? Никто не знает лучше меня, что мертвые не исчезают, а оставляют после себя видимый след своей боли. А для того, чтобы устранить эту боль, существуем мы — правосудие.

Дон Пьерино покачал головой:

— Боль устраняет другое правосудие, комиссар, не то, которое существует в этом мире. Впрочем, на этот раз я чувствовал себя почти бесполезным. Я, конечно, сопровождал свою сестру в пути, который ведет к лучшему дому. Но вокруг нее я не чувствовал ни любви, ни горя. Если они и были, то слишком слабые. И утешать было некого, кроме доброй Мариуччи Шарры. Но ее горе — страдание простодушного человека: оно как пришло, так и уйдет.

Именно на эту тему Ричарди хотел бы поговорить подробней.

— Все-таки, падре, мне это кажется странным. Конечно, герцогиню не очень любили. Но, как я понял, она не была злым человеком и не сделала так много плохого, чтобы не иметь ни одного близкого человека — даже среди этих людей.

Лицо священника снова стало печальным.

— Иногда зло причиняют, не зная об этом, — сказал он. — Это одна из величайших уловок дьявола, комиссар. И меня удивляет, что вы каждый день имеете дело со злом, а не знаете об этом. Дьявол подмешивает зло к добру, боль к любви. А потом прячет это зло, делает его таким, что оно неотличимо от добра. Например, человек, который любит кого-то и не обращает внимания ни на что, кроме своей любви, причиняет боль другому человеку. От сильного смеха человек плачет. Подумайте об этом комиссар. Кто знает, может быть, именно тогда вы найдете ответ на свои сомнения.

Сказав это, дон Пьерино влез на козлы катафалка и уехал в сторону Поджореале. Этот последний отрезок пути полагалось проехать только ему.

«Я шел за тобой. Я дождался, пока ты выйдешь из дома. Ты думала, что я у друзей, но я спрятался в одном из подъездов и ждал.

Знаешь, мама, я научился угадывать тон твоих слов, даже если ты произносишь их только в уме. Я угадываю их по выражению твоих глаз, по движению твоей ладони, по тому, в какие комнаты ты заходишь, а в какие нет. Со временем человек обучается такому. И кроме всего прочего, мы думаем об одном и том же, даже если не разговариваем друг с другом. А те, кто думает об одном и том же, мыслят одним и тем же образом.

Сегодня утром я понял, что ты хотела выйти из дома, и догадался, куда ты собиралась пойти. Я это понял по скрипу двери шкафа со старыми платьями — того, который никогда не открывается. Я услышал, как ты встала на стул, чтобы взять что-то с полки для шляп. Я даже услышал, как ты тихонько напеваешь, а ты считала, что я еще крепко сплю. И я был прав.

Я шел за тобой, шаг за шагом, по другому тротуару, прячась за людьми. Но я мог бы даже обогнать тебя, потому что знал, куда ты шла. Когда собрались все эти люди, я почти потерял тебя. Но он тоже был там. Я увидел его раньше, чем тебя, и отошел подальше.