Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

Я смотрел на вас, а вы стояли рядом друг с другом — и были так далеко друг от друга. Я снова пошел за вами, шаг за шагом, не теряя вас из виду. У каждого из вас было свое горе, свой близкий человек, которого нет рядом. И у меня было горе, но свое.

Мы шли вместе, мама, но у каждого из нас была своя похоронная процессия и свой умерший, которого он оплакивал».

***

Майоне шел по переулкам за журналистом Капече, прекрасно понимая, что тот бродит по городу без цели.

Время от времени Капече останавливался, доставал носовой платок и проводил им по лицу. «Вытирает пот и слезы», — подумал бригадир. В какой-то момент полицейский увидел, как журналист зашел в кабачок, где продавалось вино. Прождав полчаса, Майоне ушел, поняв, что Капече выйдет оттуда в таком состоянии, что не будет опасен ни для себя, ни для других.

Похороны герцогини показались бригадиру полиции очень печальными. Майоне подумал о том, как хоронили его сына Луку. Он вспоминал эти похороны сквозь туман ужасной боли, которую испытывал тогда и продолжал испытывать теперь. Там, возможно, было меньше людей. И уж конечно, он не смог бы нанять восемь лошадей или оркестр, который играл бы похоронный марш. Но он чувствовал вокруг любовь к сыну — любовь семьи, любовь сослуживцев, любовь всего квартала. В этом Майоне был уверен.

Бригадир вспомнил допрос герцога, его хриплый голос, ужасную жару, удушливый запах смерти в комнате больного. Но вспомнил и слова герцога, которые глубоко тронули его душу: человек умирает, когда больше ничего не значит ни для кого. Майоне, с его простой душой, продолжал размышлять над этой фразой человека, покидавшего мир в тишине. Если это утверждение верно, то верно и противоположное. А значит, его Лука не умер. Потому что он каждый день слышит безудержный смех Луки, на каждом углу видит его фуражку, которую Лука так не по уставу сдвигал на затылок. Потому что он каждый день узнает выражения лица Луки на лицах его матери и братьев.

Через два часа, на пороге шестой таверны, Майоне окончательно понял, что его расследование в питейных заведениях не приведет ни к чему. Причин для неудачи было много. Во-первых, он не мог надеяться, что преодолеет недоверчивость хозяев, которые настороженно относились к полиции, потому что каждому из них было что скрывать или по меньшей мере было чего стыдиться. Во-вторых, ночью у них было очень много посетителей, и они не могли запомнить кого-то одного, а Капече к тому же вряд ли был расположен к беседе. И в-третьих, те, кто пытался с ним заговорить, чувствовали, что с человеком, которого ищет полиция, у них больше общего, чем с полицейским, и отвечали на вопросы соответственно. Итог — ужасное количество пота, сотни литров слюны во рту при виде всевозможной еды и никаких результатов.

Майоне вытер лоб большим носовым платком, ослабил узел галстука и решил, что ему пора снова увидеться с Бамбинеллой.

26

Мария Коломбо из своей кухни наблюдала за тем, как ее дочь в маленькой столовой дает внеклассный урок трем малышам. Двое из них были дети-близнецы состоятельного коммерсанта, оптового торговца лесом, третий, маленького роста и смуглый, с очень живыми глазами, был внуком привратницы.

Энрика часто рассказывала матери о том, что этот третий мальчик очень умен и выполняет задания в два раза быстрее, чем близнецы, хотя младше их на два года. Семья коммерсанта аккуратно платила Энрике за уроки крупную сумму, а от семьи привратницы девушка получала только множество улыбок и слов благодарности. Когда Мария указывала на это дочери, слышала в ответ: «Не хлебом единым жив человек». «Вот что в характере Энрики приводит меня в ярость: у нее нет ни капли здравого смысла», — подумала Мария. В вопросе замужества, о котором мать и дочь уже так много говорили, основное различие между ними было то же самое — здравый смысл. «Неужели я одна во всем доме осознаю, что время проходит, молодость сменяется старостью, и скоро Энрике не поможет даже ее свежесть? — спрашивала себя Мария. — Или Энрика думает, что может вечно ждать принца, который приедет на белом коне и сделает ее принцессой?»

К тому же дочь была не настолько красива, чтобы покорить мужчину с первого взгляда. Мария, ее мать, имела мужество первой признать это и решила в конце концов взять дело в свои руки и заставила мужа пригласить в гости семью Фьоре.

Целый день Мария решительно ждала неизбежного столкновения с Энрикой. Она знала, что за мягкостью и спокойствием дочери не скрывается покорность. И понимала, как нелегко будет заставить дочь смириться с тем, что ей навязали чужую волю. Но это было сделано для блага Энрики. Поэтому мать сумеет ответить ударом на каждый удар дочери, даже если из-за этого та на несколько недель перестанет ее любить. Потом Энрика все поймет и скажет ей спасибо.

Для этого и нужны матери.

Майоне во второй раз за три дня постучал в дверь Бамбинеллы.

— Бригадир! Я что, уже могу считать, что вы за мной ухаживаете? В следующий раз принесите мне что-нибудь в подарок — цветок или пирожные. Я отведу вас к моей маме, мы с ней поговорим, и все будет слажено.

Майоне еще тяжело дышал после подъема по лестнице и насквозь промок от пота.

— Повезло тебе, что мне не хватает сил даже дышать, не то я послал бы тебя… сам знаешь куда. Не позволяй себе такие шутки со мной, понятно? Не то однажды я приду к тебе в последний раз, запру тебя здесь и выброшу ключ!

Бамбинелла кокетливо поднес ладонь ко рту и усмехнулся.

— О Мадонна, до чего мне нравятся горячие мужчины! Хорошо, бригадир, не буду вас гневить. Я лишь хотел сказать, что буду верно ждать вас и знаю, что рано или поздно вы решитесь. Главное, запомните, для вас это будет бесплатно.

Майоне попытался дать Бамбинелле пощечину, от которой тот уклонился изящным движением. Оба не выдержали и рассмеялись.

— Бамбинелла, дело в том, что случай с герцогиней довольно сложный. И главная сложность не в самом преступлении, а в том, что мы не можем работать свободно.

Бамбинелла, одетый, как обычно, в шелковое кимоно, подошел к столу, за которым сидел до прихода Майоне.

— Понимаю, бригадир: вы работаете среди печати, знати, властей. Среди всех разрядов людей, которых нельзя легко схватить и отправить на каторгу, как женщин вроде меня. Значит,