Место каждого. Лето комиссара Ричарди - Маурицио де Джованни

неловко. Они были одеты в черное, их лица ничего не выражали. Это были представители власти и знатнейшие люди города, они пришли сюда из уважения к старому герцогу и его семье. Сзади этих двух групп стояла неизбежная толпа любопытных. Их привлекло то, что умершая была известной распутницей и закончила свою жизнь так ужасно.

Бригадир поискал взглядом Капече, но не увидел его ни в первых рядах, что было понятно, ни в толпе. Вероятно, он не знал, когда состоятся похороны. Это можно было понять.

Из открытой половины ворот на улицу вышел дон Пьерино, одетый в траурное облачение. Рядом с ним шли два служки. Сзади четыре могильщика несли на плечах гроб из темного дерева, расписанный историческими сюжетами. Священник благословил гроб, который могильщики потом с заметным трудом поставили в катафалк. Солнце стояло уже высоко, и жара была невыносимой.

На пороге парадного входа появился герцог в кресле на колесах. Казалось, вывезли еще один труп. Его неестественная бледность, страшная худоба рук и ног и ужасная тощая шея, для которой была слишком велика горловина рубашки, отсутствующее выражение его лица говорили о смерти ясней, чем катафалк, лошади и гроб. Черный, дополненный черными же галстуком и туфлями костюм, который он в последний раз надевал еще до болезни, позволял представить, каким раньше было его тело и как сильно обглодала его болезнь.

Кресло катила Кончетта, как всегда внушительная и молчащая. Лицо у нее было бесстрастное. На шаг позади нее шли супруги Шарра. Жена плакала, прижимая ко рту носовой платок. Муж был серьезен, его глаза над огромным носом были полны горя. Шапка и куртка были ему так велики, что в этой ситуации он казался комическим персонажем трагедии. Все влиятельные люди из числа присутствующих мгновенно выстроились перед герцогом в очередь, стали пожимать ему руку и произносить короткие соболезнования. Комиссару и бригадиру казалось, что всем не терпится поскорей уйти отсюда — не только из-за жары, но и из-за чувств, которыми было пропитано это место.

Через несколько минут произошло то, о чем рассказывали много месяцев подряд. На пороге появился Этторе, в белом костюме с красным галстуком, с тростью в руке. Соломенная шляпа, тоже белая, бросала тень на его прекрасно выбритое лицо, на широко улыбающийся рот под тонкими усиками. В его одежде не было никаких знаков траура — ни повязки на руке, ни черного банта в петлице, где красовалась великолепная гардения. Он дружески поздоровался с префектом, выражавшим свое почтение герцогу, и ушел, что-то насвистывая.

Если бы кто-то бросил бомбу в центр площади, шума было бы не больше. Толпа загудела так громко, что дон Пьерино, погруженный в чтение молитвы над гробом, вздрогнул, растерянно повернулся на месте и увидел уходящего Этторе. На подвижном лице священника отразилась глубокая печаль. В задних рядах толпы даже раздался короткий смешок, а вслед за ним — чей-то голос, требовавший проявлять уважение.

Наблюдательный пункт Ричарди находился близко к входу, и благодаря этому комиссар заметил быстрый обмен взглядами между Кончеттой и Мариуччей, как будто обе женщины нашли подтверждение чему-то, о чем раньше говорили между собой.

Участники процессии, которая должна была сопровождать герцогиню на ее последней прогулке, стали строиться по порядку. Кончетта решительно прекратила приветствия и увезла герцога обратно в особняк. За все это время выражение лица больного ни разу не изменилось. Ричарди подумал, что у герцога, должно быть, сейчас совсем не осталось сил. За гробом встали дон Пьерино и два его служки, рядом с ними — супруги Шарра и пожилые супруги, дальние родственники герцогини. Дальше выстроились представители власти, а сзади них — толпа. Когда дверь катафалка была закрыта, кучер влез на козлы и щелкнул хлыстом. Оркестр заиграл похоронный марш Шопена, и лошади зашагали в такт музыке.

Ричарди и Майоне разделились, вошли в толпу на расстоянии нескольких метров от первых рядов и смешались с ней. Теперь их слух стал улавливать то, что говорилось вполголоса. Большинство этих фраз касалось семьи Кампарино, представления, которое только что устроил Этторе, несчастного герцога и того, как мало ему осталось жить. Было немало суждений морального характера по поводу герцогини, и во всех таких случаях она проигрывала по сравнению с первой женой герцога.

Ричарди заметил, что многие задают себе вопросы о Марио Капече. Где он сейчас и что делает? Хватит ли у него наглости появиться здесь и если да, то когда он появится?

25

«Я провожаю тебя, любимая. Я пройду с тобой весь путь, каждый его шаг. Я останусь с тобой столько времени, сколько смогу, все те немногие минуты, которые мне будут даны.

Я останусь с тобой, потому что для меня ты не умерла и никогда не умрешь. Потому что мои руки, мое тело не проживут ни минуты, если ты не существуешь. Я несу тебя в своей душе, потому что подарил тебе эту душу, и теперь она — твой дом. Никто и ничто не может унести тебя из него — ни эти лошади, ни эта ужасная музыка, ни притворная боль на лицах тех, кто присвоил себе право быть ближе к тебе во время проводов.

Что они знают о твоей улыбке, о твоих словах, о твоем дыхании в минуты нашей близости? Что они знают о моей любви и о тяжести, которую я чувствую в груди?

Поэтому я здесь. Но я скрываюсь, чтобы никто не узнал меня и не решил, что обязан подойти ко мне и сказать, что это не мое место.

И все же это мое место. Мое место — как можно ближе к тебе.

И если кто-нибудь захочет прогнать меня отсюда, я убью его своими руками».

Похоронная процессия должна была пройти первую половину проспекта Умберто, а потом разойтись по площади Николо Аморе. Неаполитанцы называют этот путь Прямая дорога до Четырех дворцов. И эта дорога не короткая, особенно под таким жгучим солнцем. С каждым парадным шагом восьми лошадей толпа редела: люди в ней постепенно начинали понимать, что теперь, когда участников пьесы стало меньше, представление скоро закончится.

На пути процессии закрывались двери еще открытых магазинов, женщины крестились, а мужчины подносили руку к шляпе, по-военному отдавая честь. Ричарди подумал, что, возможно, эти незнакомые герцогине люди, которые расступаются перед ее гробом, жалеют о ней более искренне, чем те, кто пришел на похороны лишь ради приличия. Среди многих людей, которые, стоя вдоль улицы, приветствовали процессию, был и теперь уже давний знакомый комиссара —