Роковой саквояж - Елена Дорош

Свистки послышались со всех сторон, к ним стали пробираться служители закона. К счастью, Савва уже был вне пределов здания, но им с Богданом приходилось туго. Пленник не давал набрать скорость, к тому же неожиданно принялся вырываться, и Троицкому пришлось хорошенько дать Сажину по шее ребром ладони.

Тот снова повис тряпочкой, но это мало что меняло. Жандармы неминуемо приближались, первый уже расстегнул кобуру, готовясь применить оружие.

Спасла случайность.

Из двери, к которой они так отчаянно стремились, в зал ввалилась пестрая толпа цыган. Как видно, они тоже собирались ехать этим поездом, но припоздали и теперь двигались к своей цели лавиной, сметая все на своем пути. Троицкого и иже с ним цыганский табор задел лишь краем, развернув вокруг своей оси на все триста шестьдесят и позволив двигаться дальше, а на стражей порядка налетел всем составом, увлекая за собой и не обращая никакого внимания на сопротивление.

Они выбрались из здания как раз в тот момент, когда к нему подлетала бричка.

Успев удивиться слаженной работе господ террористов, Троицкий ловко кинул тело Лошадника в ноги сидящим, вскочил сам, протянул руку Богдану и, втащив его, упал на колени к Андрею. Он думал, что тот ударит или спихнет его, но Андрей лишь громко рассмеялся и пододвинулся, освобождая место рядом.

— Зачем этого взяли? — крикнул Савва, пнув ногой бесчувственного Сажина.

— Нельзя было бросать! Он меня узнал, через это и на вас мог бы выйти! — перекрикивая грохот несущейся брички, ответил Троицкий.

— Не сможет, — осклабился Андрей.

В руке у него блеснул нож. Рука потянулась к горлу беззащитного Лошадника.

— Не надо! — перехватил руку Захар.

— Бандита жалеешь? Кровопийцу народного? — сунулся к нему Андрей, держа нож перед собой лезвием вперед.

— Кровопийцы народными не бывают, — глядя ему в глаза, спокойно ответил Троицкий, не замечая ножа. — Они, наоборот, кровь у народа пьют. А Лошадник ее уже наглотался и немало добра через это награбил. Если это добро экспроприировать, то можно обратить на народную пользу.

— А ты что, знаешь, где оно хранится? — вмешался Савва.

— Все места не знаю, конечно, но в одном из них меня держали. Уверен, если хорошенько порыться в том подвале…

— Добро, — мотнул головой Савва и строго взглянул на Андрея. Тот, опустив глаза, убрал нож и насупился.

«Любишь ты, как видно, кровь людям пускать», — подумал Захар и бросил взгляд на Богдана.

Тот смотрел иначе, чем вчера. «Подтаял, как видно, ледок между нами», — сделал вывод Троицкий и как можно равнодушнее сказал:

— Лошадник любил людям боль причинять, а такие обычно сами ее боятся и быстро ломаются, если надавить. Уверен, эта сволочь нам все выложит, а потом делайте с ним, что хотите.

Андрей удовлетворенно осклабился и откинулся назад.

Что ж, засада удалась.

Но сейчас его больше заботило другое.

Совершенно необходимо дать о себе знать Дмитрию. Не просто довести до сведения, что он жив и здоров — по крайней мере, пока, — а поручить выйти на связь с министром.

Информация на данном этапе нужна позарез. Иначе дело может принять самый трагический оборот. До приезда государя осталось десять дней, а он так и не выяснил, где планируется теракт.

Грушкины мытарства

Грушкины мытарства

Грушка не была круглой сиротой. Да, ее родители умерли, но в Богословской слободе рядом с Ипатьевским монастырем до недавнего времени жили бабка с дедом. Когда-то они выгнали из дома Грушкину мать — за то, что замуж собралась не за того, которого они ей прочили. Нет, батюшка вовсе не был голодранцем, даже богат, но он татарин. Бабка с дедом знаться с иноверцем не желали, и даже после того, как он покрестился по православному обычаю, в семью принимать не хотели. Причина была вовсе не в вероисповедании. К матушке сватался крупный чиновник — она редкая красавица, да еще и из родовитой семьи, — и все промеж них было оговорено, но дочь встала на дыбы.

Дед было уже сдался. Не хотел скандала в доме, но бабка Лидия Тимофеевна ни в какую. Уперлась. Либо мы, либо татарин.

Матушка выбрала татарина и из дома ушла.

После смерти родителей дед с бабкой хотели Грушку забрать. Даже не сомневались, что внучка будет рада-радешенька у них жить. Но Грушка уперлась, так же, как бабка много лет назад, и велела отдать ее в монастырь.

Про то, что ей пришлось пережить, пока воевала за свое решение, Грушка вспоминать не любила. В монастырь она попала, как и собиралась, только скоро поняла, что сваляла дурака. Ну и не вписывается она в монастырскую жизнь! Выходит, показала свой норов, да сама от него и пострадала.

Бабку с дедом она все равно не простила, хоть те и пытались подобрать к ней ключи и вернуть в лоно семьи.

Упиралась, упиралась, а полгода назад бабка умерла.

На похоронах Грушка не плакала, но себя все равно корила. Дед звал остаться, но теперь ей стыдно было.

Что-то должно было случиться, чтобы снова соединить их, уже почти чужих друг другу.

Дом деда стоял недалеко от переправы через реку Кострому, но туда еще надо добраться. Денег у нее не было, а пешком так далёко идти нереально. Одна она смогла бы, но с болезным и двух шагов не ступишь. Помрет.

Таща его практически на себе по больничному коридору к выходу, Грушка взмолилась Богородице о помощи, да, видно, так отчаянно, что была услышана.

Егор, которого убежала искать кастелянша, во дворе запрягал телегу, чтобы ехать в прачечную, которая как раз стояла на самом берегу Костромки. Кинувшись ему в ноги, Грушка упросила довезти их двоих до переправы. Егор сначала не соглашался ни в какую и все косился на висевшего мешком Киселева, но потом все же поддался на уговоры и расспрашивать, с чего она вдруг решила умыкнуть больного, не стал. Решил, что его дело — сторона.

Добравшись до переправы почти через весь город, Грушка уверовала, что все получится, и на волне вдохновения уболтала одного седого рыбака перевезти их на ту сторону, когда сам соберется. По пути, так сказать. Дядьке была предъявлена вполне правдоподобная история, что везет она домой заболевшего родственника, которого в больнице собрались уморить окончательно. Посочувствовав, рыбак