Роковой саквояж - Елена Дорош

Захар прикинул, может ли Ирэн свидетельствовать против него. Ничего разоблачающего его истинные занятия она не знала, если только не задавалась целью выяснить, кто он такой на самом деле. Но это вряд ли. В то время она была так же далека от политики, как индийский слон от балерины Кшесинской. Ирэн интересовали исключительно плотские наслаждения, она вела жизнь гедонистки и казалась равнодушной ко всему, что не приносило ей чувственного удовольствия.

Он не мог вспомнить ни минуты, когда Ирэн говорила бы о политике или вообще о чем-то серьезном.

Что за невиданная метаморфоза с ней случилась? Как революционеры попались ей на пути? Ответ может быть только один: она взяла себе в любовники того, кто имеет отношение к заговору. И не просто отношение. Он — непосредственный его участник и организатор! Кто же это?

Вот и еще одна загадка для тренировки мозгов!

За время подготовки к операции по экспроприации экспроприированного — иначе говоря, по изъятию слитков у Лошадника — Троицкий понял, что террористы не впервые затевают подобное действо, им приходилось грабить на большой дороге. Впрочем, возможно, так и было. Савва быстро и толково объяснил всем план засады, распределил роли и даже просчитал время на каждый этап. Троицкому оставалось слушать и запоминать. Его самого Савва поставил в пару к Богдану.

«Соглядатая приставил», — догадался Захар.

Оружие имелось у всех, кроме него, разумеется. Захар возражений не имел. На этот случай у него все давно было продумано.

Утром к домику подъехал крытый экипаж, в который уселись четверо — Троицкий в том числе. Остальные отправились в разные стороны, чтобы прибыть на дорогу, ведущую из города, обходными путями.

Откуда бандиты Лошадника будут забирать груз, они не знали, однако то, что съедутся в итоге на Московском тракте, было ясно, как божий день. Другой дороги в мае из Костромы просто не существовало. Не потащат же они золотишко разбитым и местами непроходимым Нижегородским или, как говорили костромичи, «Кимяшенским», трактом, по которому еще недавно гнали каторжан, да и сейчас на нем лютовало множество беззаконного народу.

Захар отлично помнил, что Лошадник приказал одному из подельников — как раз тому гнусавому — выдвигаться на два часа раньше остальных, ибо ему предстояло ехать самым длинным путем, по правому берегу через большое село с подходящим названием Селище, в объезд основных дорог.

Именно его Троицкий предложил взять первым.

Грушкины забавы

Грушкины забавы

В больницу Грушку идти не благословили. Вся обитель готовилась к прибытию царствующих особ, и каждая рука — даже такая никчемная, сердито глядя на послушницу, уточнила сестра Марфа, — была на счету.

Грушка едва не завыла от огорчения. Душу ее разрывала на части тревога об отце Антонии, о болезном Киселеве, а пуще всего мучило собственное бессилие. Все в ней бунтовало против такой жизни, и, носясь туда-сюда с поручениями, она лихорадочно придумывала, как улизнуть из монастыря.

Помощь явилась с неожиданной стороны. Сестра Евлампия, проходя мимо, кажется, в запале не слишком хорошо понимая, кто перед ней, схватила Грушку за кушак и принялась причитать, что не успевает забрать из мастерской золотые нитки для хоругвей.

— Уж не знаю, Господи, как и успеть! Матушка игуменья к обеду велела, а я…

— Так я сбегаю, сестра! Вмиг обернусь туда-обратно!

— Сбегай, миленькая, очень выручишь! — обрадовалась сестра Евлампия и побежала дальше.

За благословением к сестре Марфе хитрая Грушка не пошла. Решила: если спохватятся, будет все валить на сестру Евлампию. Торопила, дескать, уж больно.

Из ворот обители она выбегала чуть ли не вприпрыжку, страшась лишь одного: как бы не опоздать. Куда и к кому, она осознавала не совсем четко, но по мере приближения к больнице ее страх все нарастал.

Там Грушка первым делом спросила, не приходил ли отец Антоний. Ей ответили, что не бывал. На вопрос о Киселеве сестра на посту лишь равнодушно пожала плечами. Грушка заторопилась в палату, вбежала и наткнулась на жгучий взгляд своего подопечного. Он, казалось, только и ждал ее появления, чтобы, схватив за руку, зашептать, глядя безумными глазами:

— Они! Точно они! Вспомнил я! Они все забрали! А теперь за мной пришли!

— Кто они? — чувствуя, как снова от страха заколотилось сердце, тоже шепотом спросила Грушка.

— Не знаю, не ведаю, но они меня убьют!

— За что?

— Я их узнать могу! Узнать и опознать, понимаешь?

Грушка ничего не понимала, но ее сразу затрясло от передавшейся от Киселева тревоги.

— Спрячь меня, спаси! Умоляю! — цепляясь за нее и пытаясь встать, продолжал Киселев.

Да как она его спасет? И от кого?

Он же просто бредит или рехнулся!

Однако предчувствие надвигающейся беды не отпускало.

Грушка в отчаянии оглянулась. Соседи по палате не обращали на них никакого внимания. Тут и не такие представления устраивали.

Наверное, надо попытаться его успокоить. Или попросить доктора, чтобы приказал сделать укол.

— Миленький, ты успокойся, — начала она, освобождая от его судорожного захвата пальцы, которые уже начало сводить от боли.

— Спаси, — прошептал Киселев.

— Минутку подожди, я сейчас.

Вскочив, она выбежала из палаты, повертела головой, ища глазами кого-нибудь из персонала, и в то же мгновение увидела в конце коридора двух мужиков, идущих в их сторону. Халатов на них не было, а вид не оставлял сомнений: не лечиться сюда пришли.

Вот открыли дверь в одну из палат, зашли и, пробыв полминуты, двинулись дальше. Не о них ли Киселев говорил? Наверное, в окно увидел, когда те шли по больничному двору.

На принятие решения была секунда, и Грушка ее не потеряла.

Сделав два шага назад и снова оказавшись в палате, она подбежала к Киселеву и, обхватив его обеими руками поперек тела, потянула вверх. Схватившись за спинку кровати, Киселев, догадавшись, помогал ей, как мог. Поднявшись, он оперся на ее плечо, она обхватила его за талию.

Ни слова ни говоря, они двинулись к выходу. На пороге Грушка остановилась и выглянула. Те двое как раз заходили в очередную — через две двери — палату.

Господи, помоги!

Она потянула Киселева за собой. Он не сразу понял, куда, поэтому начал тормозить, но Грушка — откуда только силы взялись — потащила его, едва переставлявшего ноги, не за спасительный угол коридора, а прямо.

Напротив палаты была узкая дверь, за которой находилась бельевая. Тетка, заведовавшая выдачей, частенько оставляла ее открытой, чтобы каждый раз не возиться с постоянно