Горячее Белое море - Николай Свечин

В другом электротеатре, «Эдисон», показывали фильму «Спасайте женщин и детей. Маленькие белые рабыни». Документальная лента рассказывала о чуде XX века — ребенке-рыбе, который мог провести под водой до 12 минут.

В «Мулен-Руж» развлекал посетителей оригинальный юморист-сальтоморталист Леонид Ланской. Еще там разыгрывали сценическую драму «Зловещий алмаз».

Местные газеты «Архангельск» и «Северное утро» смаковали подробности ареста трех братьев Рубинштейн. Старшим из них был знаменитый Митька, друг Распутина, мутный банкир и германский шпион (если верить контрразведке). Вместе с брательниками замели сахарозаводчиков Бродского и Бабушкина, двух братьев Юнкер, а еще Стембо и Вольфсона. Всех их обвиняли в злостной спекуляции продовольствием на немецкие деньги. Публике бросили очередную кость, и она увлеченно принялась ее грызть, сразу найдя объяснения военным неудачам.

Ставка Верховного Главнокомандующего официально сообщила, что германские аэропланы сбросили на Констанцу отравленные конфеты и чеснок с холерными бациллами.

На станцию Ревель прибыли неизвестно откуда, без документов, под видом пустых, четыре железнодорожные цистерны, наполненные спиртом. По изучению пломб выяснилось, что они путешествовали по русским железным дорогам более года. При установившейся цене на спирт в 300 рублей за ведро стоимость находки составляла полтора миллиона рублей!

А эмир Бухарский пожертвовал на нужды войны миллион рублей. Значительно меньше четырех бочек со спиртом.

В Петрограде при обходе полицией ресторана «Альберт» между выпивохами началась паника, и они стали швырять бутылки с коньяком в окна. Проходившая мимо крестьянка Мария Зверева была сильно ранена такой, неосторожно брошенной бутылкой.

Германия продолжала сохранять в неприкосновенности контингенты запасных 1917 и 1918 годов призыва. А Россия свои контингенты тех же возрастов уже целиком поставила под ружье…

С начала войны мясо вздорожало в 2,5 раза, колбаса в 3, а селедка аж в 5 раз. Мануфактура и обувь поставили рекорды — они выросли в цене в 8–10 раз.

Поднимались в прессе вопросы и местного характера. Журналисты напоминали: Архангельск «от Шмидта[78] до Быков» вытянулся вдоль Северной Двины на 15 верст. Проведенная полицией перепись населения выяснила, что в городе проживает 56 764 человека. А общественных уборных для такой прорвы народу нет ни одной. Кроме трех туалетов на городском рынке… Публика по необходимости ищет выходы. В Соломбале таким стихийным ретирадником стал склад кирпичей, заготовленных управой для строительства Народного дома. Дума, управа, ау!

Лыков ерзал на стуле. Сын Павел уже второй день как в городе, а увидеться с ним нельзя. Пленные очень чутко присматривают друг за другом — нет ли рядом слабака или изменника. Да еще шустрят внедренные в лагеря разведчики кайзера.

Поэтому рано утром Азвестопуло оделся в гримерном депо сыскного отделения подшкипером, наклеил бороду и отправился в бараки Мурманской железной дороги, что на Быку. С собой он взял двадцать пачек папирос «Ада». При входе его остановил часовой:

— Куда прешь, дядя?!

Грек молча сунул ему одну из пачек и прошел в ворота. Дощатые бараки для простого люда он игнорировал, а сразу направился к сборному дому для начальства, в котором временно разместили пленных офицеров. Никто их особо не охранял, и «подшкипер» спокойно заявился в общую комнату. Там находились общим счетом семеро. Судя по мундирам, трое из них были арцты — военные врачи, и лишь четверо — строевые офицеры. Среди них Сергей сразу узнал Брюшкина. Тот стоял у окна и оживленно беседовал с долговязым тощим лейтенантом — не иначе, это был его агент и товарищ Рюгенер.

Лыков-Нефедьев оглянулся на вошедшего, не узнал его и продолжил разговор. Тут «подшкипер» заговорил, перекрывая звук других голосов:

— Ахтунг! Табак! Аллес гут, битте покупайтен!

И выложил на стол папиросы.

Германцы столпились вокруг и начали вертеть пачки и принюхиваться к ним. Один из врачей спросил: сколько? Сергей показал на пальцах: две марки. Немец покачал головой и отошел, но другие принялись разбирать. Через минуту весь товар оказался продан, барыга довольно рассовывал деньги по карманам.

Павел уже узнал Азвестопуло по голосу и с интересом ждал, что будет дальше.

Распродав табак, гость и не думал уходить. Он стал предлагать, мешая русские слова с немецкими:

— Шрайбен зи письма, а ихь отошлю вашу почту нах фатерланд со шведен пароходен. Гебен михь письма, шрайбен адрес унд двадцать пять марок за услугу. Фюнф унд цванцишь, понимайт? Гарантирен прямо цу ваш хаус.

Все тот же скептически настроенный доктор набросился на торгаша: как ты можешь гарантировать, что наши письма дойдут до адресатов? Возьмешь деньги — только тебя и видели. Азвестопуло отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и спросил у остальных — сговорились или как? Рюгенер отошел, а оставшиеся пятеро закивали и стали совать ему марки. После чего расселись за столами и усердно застрочили письма домой. Еще бы, открылась возможность сообщить семьям о своей судьбе, минуя русскую цензуру.

Через четверть часа «подшкипер» вышел за ворота барачного городка с карманами, набитыми письмами и рейхсмарками.

Еще через полчаса Лыков читал помощнику вслух записку от сына:

— «Едем на место. Все в порядке, подозрений не вызываем».

— Я же говорю: дас ист гут! — воскликнул коллежский асессор. — Вид у вашего сына бывалый, свойский. Настоящий тевтон. Цвет лица хороший. Рюгенер его, правда, тощий как велосипед. Ну да откормим…

Алексей Николаевич сжег записку Павлуки, выбросил пепел в унитаз и проветрил комнату. Потом сел за стол, разлил по рюмкам коньяк и молча выпил свою порцию. Азвестопуло последовал его примеру, не забыв крякнуть.

— Какие наши дальнейшие действия, шеф?

— Инженер Рогозин купил в Дарнице десять тысяч пленных. Этот эшелон первый, в нем тысяча двести человек, все германцы. Их ждут не дождутся на стройке. Обсервацию сократят до двух дней. Значит, завтра Павлука сядет на пароход и отправится на Мурман. Мы последуем за ним через три дня. Может, чуть позже.

— На Мурмане о нем никто из наших не знает?

— Знает один человек, поручик Изжогин.

— Начальник пункта Мурманского управления жандармской железнодорожной полиции?

Лыков кивнул:

— Дороги еще нет, а пункт уже есть. Это нам на пользу.

— Что мы должны сделать до отплытия? — Сергей взялся за свой блокнот.

— Проследить за тем, чтобы Тит Хабаев передал радий Аусзееру. Я подумал-подумал и согласился с тобой: пусть это произойдет под нашим надзором. Мало ли что? Фридовский потерял вкус к службе…

— Ага… — коллежский асессор записал коротко: «радий».

— Я, кстати, понял, почему полковника фон цу Бреде вдруг решили вернуть на Родину, — развеселился Алексей Николаевич. — Ты не задумывался? Сидел он себе в нашем плену два года, и никого это особо не беспокоило. И вдруг приказ кайзера: срочно организовать побег!

— И почему?

— Вот здесь прочти, — шеф сунул помощнику номер «Северного