Шпионское грузило - Лен Дейтон

можно было попасть во второй зал, а еще выше находились три ресторанных зала с более изысканной обстановкой, с посудой и стеклом более высокого качества, с льняным столовым бельем и написанным от руки меню без указания цен. Эти помещения были предназначены для небольших интимных обедов. В одном из них Фионе вечером и предстояло обедать с Бретом Ранселером.

— Спокойно ли удалось уйти из дома? — вежливо спросил Брет. Она подставила ему щеку, и он рассеянно поцеловал ее. В ведерке со льдом уже покоилось шампанское: Брет всегда отдавал ему предпочтение.

Официант помог ей избавиться от верхней одежды, налил бокал шампанского и принес меню.

— Проблем не было, — сказала Фиона. — Бернард с отцом отправились на какой-то прием.

— Я слышал, что тут хорошо готовят оленину, — сказал Брет, разглядывая меню.

— Терпеть не могу оленину, — с удивившим ее саму неприятием сказала Фиона. Она отпила шампанского. — В сущности, я не очень голодна.

— Кесслер пообещал сделать для нас сырное суфле.

— Звучит восхитительно.

— И для начала немного вестфальской ветчины? — Дождавшись встречи с ней, он положил меню и снял очки в изящной оправе, помогавшие ему при чтении. Из тщеславия он не носил их постоянно, но его попытка обзавестись контактными линзами ничем не закончилась.

— Отлично. — Ни одного из них не интересовало меню, чтобы внимательно изучать его. Оно было просто предлогом, подумала Фиона. Бернард же не мог спокойно чувствовать себя в ресторане, пока подробно, до деталей не расспросит официанта о качестве кухни. И что было хуже всего, он все время пытался убедить Фиону попробовать такие блюда, как копченые яйца, язык или — не это ли блюдо он любил больше всего? — Marinierter Herring, маринованную сельдь.

— Как вам нравится Берлин? — спросил Брет.

— Когда рядом со мной Бернард, он предстал каким-то другим.

— Конечно. Его мать отправилась в Англию присмотреть за детьми?

— Это очень любезно с ее стороны, но мне ужасно их не хватает, — сказала она. Перед ними появилось блюдо: ветчина с гарниром из томатов и патиссонов, и официант изысканным жестом предложил им на выбор несколько видов хлеба и три сорта горчицы. Когда он ушел, она сказала: — От всего сердца надеюсь, что стану неплохой домохозяйкой. — Она намазала масло на ломтик черного хлеба, в то же время наблюдая за реакцией Брета. Ровно неделю назад она решила, что у нее не хватит сил и способностей участвовать в этом сумасшедшем проекте бегства в объятия КГБ, чтобы стать супершпионкой.

Жизнь сделалась для Фионы слишком сложной. Тайные встречи с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем были не столь утомительны. Она была, в его представлении, глубоко законспирирована: встречались они редко. Задание позволило ей не сомневаться, что она служит своей стране, тем более что департамент требовал от нее очень мало или почти ничего. Затем стараниями Брета Ранселера над ней разорвалась бомба, и премьер-министр обратился к ГД с предложением отправить кого-нибудь на долговременное оседание в высших эшелонах вражеской разведывательной службы. Конечно, она не могла полностью отбросить мысль, что и Брет приложил руку к развитию событий, особенно когда она убедилась, как вырос его престиж — да и самооценка, — после того как ему было поручено руководство ее миссией.

Может, она и смогла бы сохранить в тайне встречи с Мартином и Бретом, тем более что поначалу Брет с таким пониманием и сочувствием относился к испытываемому ею напряжению. Но совершенно неожиданным coup de foudre[3], окончательно лишившим ее сил, была случайная встреча с Гарри Кеннеди, которая и стала последней соломинкой. И если встречи с Мартином и Бретом приходилось сводить к минимуму, если порой приходилось отменять их короткими сообщениями без уточнения причин, встречи с Гарри носили совершенно иной характер. Порой она до боли ощущала желание видеть его. В те дни, когда предстояло свидание, она буквально зацикливалась на нем и не могла думать ни о чем ином. Просто потрясающе, что никто — ни Бернард, ни Брет, ни ее сестра Тесса — не замечал, в каком взбудораженном состоянии она находилась. Но всему должен быть положен конец. Больше не будет ни Мартина, ни Брета, ни даже Гарри. Она приняла решение уйти из департамента. Пусть Брет лишь попробует противостоять ее желанию обрести свободу, она все равно добьется своего. От отца она унаследовала достаточно денег, чтобы позволить себе послать всех к черту. Брет будет протестовать, скулить и, не исключено, даже плакать, но у нее есть только одна жизнь, и она вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

Когда женщина достигает тридцатилетнего рубежа, она начинает настойчиво задавать себе вопросы. Что в ее жизни может быть важнее, чем создание дома, настоящего дома, а также забота о муже и детях? Как она сможет выдержать столь длительную разлуку с ними? Пусть забрасывают на Восток каких-то других агентов. Есть десятки таких, которые хотели бы оставить свой след в истории с помощью этой операции. Но только не она.

Она съела кусочек ветчины с ломтиком белого хлеба. Поскольку Брет продолжал молчать, она снова взяла слово:

— Я глубоко убеждена, что я домохозяйка до мозга костей.

Если Брет и догадался, что крылось за ее словами, он не подал виду.

— Мы сменили название моего отдела. Вместо «Европейского экономического отдела» он теперь официально будет именоваться «Секцией экономической разведки», а я буду начальником. Несколько торжественно, не правда ли? — Никого из них это известие не удивило. Когда Брет излагал ей суть продуманного им плана — «Грузило», — по которому предстояло привести в упадок Германскую Демократическую Республику, имея целью операции респектабельный средний класс, она понимала, что это было верно. Все, кто читал исторические труды, мог убедиться, что Гитлер пришел к власти, превознося немецкий средний класс, в то время как коммунисты откровенно презирали его.

— Так что можно принести поздравления? — спросила она.

— Без сомнения, — ответил он, и, подняв бокалы, они выпили. Она улыбнулась. Брет не мог скрыть гордости от своего нового назначения. Она никогда по-настоящему не могла понять его и сомневалась, что это кому-то под силу. Он был так безукоризнен и в то же время так противоречив; безукоризнен он был с головы до ног, включая и его отличный загар. Его темно-синий кашемировый пиджак и серые брюки, наверное, были подобраны, дабы показать ей, насколько он может быть раскован и неформален, но вместе с шелковым галстуком-бабочкой и накрахмаленной рубашкой, манжеты которой были скреплены ониксовыми запонками, он смахивал на персонаж из модного журнала. Он был высокоинтеллигентен, очарователен и, хотя далеко не первой молодости, обаятелен; и все же он решительно