Шпионское грузило - Лен Дейтон

И только бросив взгляд на Бернстайна, Брет осознал, что задал этот вопрос вслух. Повернувшись, он подошел к обеденному столу и застыл над ним, опираясь на широко расставленные руки; он должен был подумать.

Брет и Фиона — они стали в эти дни так близки, что порой он осмеливался предполагать, что она увлечена им. Когда бы она ни приходила, он преподносил ей свежие цветы, и она это ценила. Ее редкие, но удивительно обаятельные улыбки, ее на удивление изящные движения, которыми она наполняла бокалы для них обоих; порой она приносила ему забавные маленькие подарочки вроде автоматической открывалки для бутылок взамен той, что он поломал. Он получил и поздравительную открытку ко дню рождения: она пришла в ярко-зеленом конверте, и на ней была надпись: «С искренней любовью Фиона». Пренебрежение правилами секретности, сказал он ей при следующей встрече, но поставил открытку на ночной столик рядом с часами: это было первое, что он видел, просыпаясь. Брет прикрыл глаза.

Бернстайн видел, как он замялся, но ничего не сказал. Бернстайн ждал. Он не удивлялся, он вообще не был склонен удивляться по поводу тех вещей, за внимание к которым ему не платили. В течение лет он понял, насколько таинственными могут быть пути мужчин и женщин друг к другу, так что метания Брета Ранселера по комнате и его невнятное бормотание не встревожили и тем более не удивили его.

Брет ударил кулаком по ладони. Невероятно, чтобы Фиона закрутила роман с этим типом Кеннеди. Ее поведению должны быть какие-то другие объяснения. Для Брета непреложным фактом было то, что, попрощавшись с ним, Фиона Сэмсон возвращалась домой к своему мужу и детям. Это было понятно, логично и правильно. Брету нравился Бернард. Но кто такой, черт побери, Кеннеди? Неужели Фиона позволяла себе улыбаться и шутить с Кеннеди? И пусть даже думать об этом было неприятно, но неужели она даже была в постели с этим человеком?

В этот момент, стараясь успокоить себя, Брет Ранселер оказался у камина; он отвел ногу и изо всех сил врезал носком по медной решетке. Каминные принадлежности, отлетев от удара, издали звук, подобный камертону, а один из изразцов треснул.

— Спокойнее, Брет, — сказал Бернстайн голосом, в котором впервые прорезались тревожные нотки. На всякий случай он для пущей безопасности прибрал две тарелки алмазного юбилея королевы Виктории, подлинное сокровище в коллекции его жены.

Эти бесцельные поступки, казалось, позволили разрядиться гневному возбуждению Брета, ибо он перестал метаться по комнате и, умерив шаг, подошел к книжным полкам, сделав вид, что рассмативает книги, после чего выглянул из окна посмотреть на свою машину. Не так часто бывало, что Брет не мог найти слов, но сейчас он просто не мог привести мысли в порядок. «Иисусе!» — сказал он про себя, приняв решение как можно скорее отправить Фиону в Берлин, возможно даже на уик-энд.

Сев, Брет разделил несколько минут молчания с собеседником, в течение которых они слушали, как мусорщики за окном дребезжат контейнерами: таская их, они орали друг на друга, и их голоса сопровождались ровным урчанием двигателя мусоросборочной машины.

— Дай-ка закурить, Сильви.

Предложив ему сигарету, Бернстайн щелкнул зажигалкой. Он заметил, что у Брета подрагивают руки, но, похоже, взяв сигарету, он успокоился.

— Что вы думаете о постоянной работе? — спросил Брет.

— С вашими людьми?

— Я не исключаю такой возможности.

— Вплоть до того, что будете платить мне из своего кармана?

— Неужто я это сделаю? — спокойно спросил Брет.

— Вы никогда не просили у меня расписок.

— Итак, что вы скажете?

— Я не удовлетворяю английским требованиям.

— Еще как удовлетворяете.

— Истина в том, Брет, что я не стал бы доверять британцам, возьмись они контролировать меня.

— То есть как контролировать?

— Допустим, я попаду в беду. Я янки. Окажись я в тупике, они скормят меня акулам. — Он решительно растер окурок.

— Почему вы так считаете? — осведомился Брет.

— Я понимаю, что позволяю себе слишком много, Брет, но, по-моему, вы сошли с ума, доверившись им. Если им придется выбирать между вами и одним из своих, какое, по вашему мнению, они примут решение?

— Ну что ж, дайте мне знать, если передумаете, Сильви?

— Я не передумаю, Брет.

— Я и не знал, что вы настолько недолюбливаете британцев, Сильви. Почему же вы живете здесь?

— Не могу сказать, что недолюбливаю их; я сказал, что не доверяю им. По сути, в Лондоне можно прекрасно жить. Но мне не нравится их самоуверенность, их полное пренебрежение чувствами и достоинством другого человека. И знаете что, Брет, — нет ни одного англичанина, который когда-либо не похвастал бы, что где-то украл что-то: в школе, в армии, в колледже или на вечеринке. Все они рано или поздно крадут что-то, а потом рассказывают о своих подвигах, словно это самая большая шутка, которую они отмочили в жизни.

Брет встал. Бернстайн порой богохульствует, подумал он.

— Я оставляю пока у себя все материалы. И перечитаю их.

— Как скажете, Брет.

Брет вынул бумажник и извлек из него двадцать пятидесятифунтовых бумажек. Бернстайн написал «тысяча фунтов стерлингов», не добавляя ни даты, ни подписи, ни даже слова «получено»: дела у них шли именно таким образом.

Брет обратил внимание на свежую царапину на носке туфли и провел по ней пальцем, как бы надеясь, что его прикосновение заставить кожу затянуться. Вздохнув, он выпрямился, надел пальто и шляпу и снова начал думать о Фионе Сэмсон. Он должен встретиться с ней лицом к лицу, и выбора у него нет. Но только не сегодня и даже не завтра. Пусть лучше она отправится в Берлин.

— Это тип… Прайс-Хьюдж, — уже стоя в дверях, с предельной небрежностью сказал Брет. — Что вы о нем думаете, Сильви?

Бернстайн не знал, что именно Брет хочет от него услышать.

— Он очень стар, — наконец сказал он.

Брет кивнул.

Глава 8

Западный Берлин. Сентябрь 1978 года

Краски дня были желтоватыми и поблекшими, как старая газета, и в воздухе стоял пряный запах отцветающих лип. Улицы Берлина заполняли туристы, двигавшиеся группами, с картами, кинокамерами и тяжелыми рюкзаками; шли они уже неторопливо, поскольку за спиной остался суетливый день. Лето переходило в осень, но по-прежнему тут было полно приезжих с Запада, многие из которых составляли когорту любящих родителей, прибывших в отпуск навестить своих сыновей, отбывающих воинскую повинность.

Закончив дневные дела, Фиона с облегчением вздохнула, вернувшись в их новый «дом». На столике в холле лежал букет цветов, так и оставшийся в целлофановой обертке. Это было типично для Бернарда, не утруждавшего