Шпионское грузило - Лен Дейтон

С ней она ничего не могла поделать, но тем не менее удивилась, почему он не послал ей поздравительной открытки. Таковые приходили каждую неделю: цветные рекламные карточки из «парикмахерского и косметического салона» на Слоан-стрит. Он принадлежал кому-то из его знакомых, вне всякого сомнения женщине.

— Почты не было? — спросила она, наливая молоко в чай и размешивая его до желаемой окраски.

— Только от мастеров завивки, — сказал Бернард.

— Куда ты дел ее?

— Но тебе же она, надеюсь, не нужна?

— Если я получаю от них открытки, значит, я могу рассчитывать на скидку, — объяснила Фиона.

— Она в мусорной корзинке. Прошу прощения.

Теперь она увидела ее. Со своего места на коврике она почти могла дотянуться до нее. Открытка лежала в мусорной корзинке вместе с пустой бутылкой из-под тоника «швепс» и мятой пачкой сигарет «Плейерс», которая могла принадлежать Брайану. Почтовая открытка была разорвана в клочки, словно Бернард чувствовал опасность, которую она несла с собой. Фиона решила не обращать на нее внимания, хотя первым ее импульсом было желание собрать воедино все клочки.

— Во всяком случае, — добавил Бернард, — ты же не собираешься в ближайшее время в Лондон, не так ли?

— Да, верно. — Она села на пол, подтянув под себя пятки, и, словно бы в растерянности, отпила чаю. — Я и забыла.

— Я сказал папе, что ты куда-то собиралась вечером. Он хотел пригласить меня на какую-то прощальную вечеринку в клубе и чтобы я потом с ним пообедал. Устраивает?

Она смогла лишь рассмеяться. После всех тревог, которые доставила ей организация тайной встречи с Бретом Ранселером этим вечером, она выясняет, что ее мужа практически не интересуют ее передвижения. Но, так или иначе, она сказала:

— Я должна поприсутствовать на ознакомительной встрече. Кто-то прибыл из Лондона.

Бернард уже почти не слушал ее. Обратившись к отцу, он сказал:

— Если там появится Фрэнк, я должен вернуть ему несколько книг, что у него одалживал.

— Фрэнк будет, — сказал отец. — Фрэнк любит вечеринки.

— Как жаль, что ты занята, дорогая, — сказал Бернард жене.

— На таких вечеринках куда веселее без жен, — с пониманием отозвалась Фиона.

— Еще выпьешь, папа? — спросил Бернард, поднимаясь.

Его отец покачал головой.

— Где вы будете обедать? — спросила жена.

— У тети Лизл, — не скрывая удовольствия, ответил Бернард. — Специально для нас она приготовит оленину. — Тетя Лизл владела отелем, который когда-то был ее домом. Брайан Сэмсон с семьей жил у нее по окончании войны. Это обиталище стало чем-то вроде втоporo дома для Бернарда, а старая тетя Лизл заменяла ему мать. Нескрываемое удовольствие Бернарда от пребывания в этом старом доме порой вызывало у Фионы опасения, которые она почувствовала и сейчас.

Склонившись над ней, Бернард поцеловал ее в макушку.

— Пока, любовь моя. Скорее всего, я буду поздно. — Выходя вместе с отцом, он сказал, словно бы напомнив самому себе: — Я должен не забыть прихватить цветы для Лизл. Она любит цветы.

Услышав, как за двумя мужчинами захлопнулась входная дверь, Фиона, откинув голову на изголовье кресла, прикрыла глаза. Конечно же цветы предназначались не для нее: как только ей это могло прийти в голову? Цветы были для той ужасной старухи, в осуждение которой Бернард не хотел слышать ни слова.

Порой Бернард бывал архитипичным самоуверенным представителем мужского пола. Ее присутствие он считал чем-то само собой разумеющимся. Он не скрывал удовольствия от возможности провести вечер со своим отцом и его приятелями, которые будут выпивать и рассказывать свои бесконечные истории. Истории о тайных агентах и рискованных операциях, естественно сильно преувеличенные под влиянием времени и вечерней выпивки.

Это имело большое значение для их отношений, потому что Бернард порой чувствовал себя как-то неловко в ее обществе на таких сборищах. Бернард уважал ее, но если бы он ее по-настоящему любил, он бы хотел, чтобы она была рядом с ним в любой компании. Втайне она надеялась дождаться того дня, когда ему придется увидеть, что она на самом деле собой представляет: женщина, которая может играть роль тайного агента не хуже, чем он сам. Может, тогда он и будет относиться к ней так, как она хочет: как к равной. А если тем временем она использовала требования соблюдения секретности, чтобы урвать для себя небольшой кусочек счастья, можно ли ее осуждать за это? Ведь она никому не причиняла вреда.

Она обвела взглядом тот беспорядок в комнате, который в ее распоряжение оставил Бернард. Стоит ли удивляться, что она обрела такое счастье в этом коротком и глупом романе с Гарри Кеннеди? Он заново внушил ей такое мощное ощущение жизни, когда она была в полном отчаянии. В то время, что она была с Гарри, она прекратила принимать таблетки и ощутила себя совершенно иным человеком. Гарри дарил ей нежность и внимание, и все же он был на удивление далек от нее. Он не боялся говорить ей, как он обожает ее. Для него она была сложным и интересным существом, с чьим мнением нельзя было не считаться, и в его обществе она ловила себя на том, что рассказывает ему о таких чувствах и эмоциях, которыми никогда не делилась с Бернардом. Хотя это не противоречило неколебимым фактам: она любила Бернарда и целиком принимала его, но безнадежная любовь, которую испытывал к ней Гарри, заставила ее чувствовать себя женщиной до мозга костей, чего она раньше не испытывала.

Теперь с этим покончено раз и навсегда, сказала она себе. Теперь она могла лишь скорбно оглядываться, понимая, чем был для нее роман с Гарри: непозволительной роскошью, провалом во времени предельного напряжения, курсом лечения.

Она посмотрела на часы. Ей надо принять ванну и переодеться. Слава Богу, она успела взять с собой несколько на самом деле отличных нарядов. На этой вечерней встрече она должна выглядеть наилучшим образом и напрячь все извилины.

Встреча должна была состояться у «Кесслера», в семейном ресторанчике на Гатоверштрассе, в берлинском районе Шпандау. Под заведение был отведен целый дом, и обеденные залы были на каждом этаже. Внизу старый Клаус Кесслер любил лично наблюдать за своими официантами. Он стоял в длинном переднике среди позеленевших от времени старых картин, накрахмаленного столового белья в красную клетку, украшенного маленькими табличками меню. Кесслер описывал свое заведение как «типично французкое бистро», но, по сути, оно почти ничем не отличалось от берлинских «вайнштубе», в которых еще со времен его дедушки семья готовила и подавала простую отличную пищу.

Если подняться по узкой скрипучей лестнице,