1991 - Франк Тилье

Франк провел рукой по лбу и смахнул капли пота.

— Я не шелохнулся. Тогда Эскремье обратился ко мне. Он хотел, чтобы я вернул ему фотографии детей, которые лежали на столе...

— Покажите нам. Андре Эскремье сидел там, на этом стуле...

Шарко кивнул. Он встал и подошел к столу, стоя лицом к Кашану.

— Я отвлекся от него на несколько секунд. Наш протоколист Ален Глишар был сосредоточен на своем протоколе, как и вы сейчас, а я закрывал ему вид, так же как сейчас я закрываю вам вид на стул позади меня...

Кашан немного сдвинулся, как будто чтобы лучше представить себе сцену.

— Что было дальше?

— Все немного запутано, все произошло так быстро...

— Постарайтесь вспомнить все, что можете.

Франк повернулся на четверть оборота.

— Когда я обернулся, у него в руках была капсула. Я бросился вырвать ее у него, но было уже слишком поздно. Он уже проглотил содержимое. Он скрутился от боли, потом упал и забился в судорогах. Мы сделали все, что могли, чтобы спасти его до приезда скорой помощи.

Глишар попытался вызвать у него рвоту, засунув пальцы ему в рот, но тот укусил его. Кажется, после этого вошел мой шеф. Затем другие... На самом деле я уже не очень хорошо помню... От усталости воспоминания немного смутны...

Кашан вздохнул.

— Усталость... Вы действительно могли бы поспать и провести допрос утром, в спокойной обстановке. Но вы выбрали усталость, инспектор Шарко. Теперь вам придется отвечать за свои действия.

— Я ничего не выбирал.

— Гражданин, отец, погиб под вашей ответственностью как стража закона, вашей или вашего начальника, которого вы, естественно, пытаетесь прикрыть. Так что постарайтесь. Вспомните.

— Я никого не пытаюсь прикрыть. Я говорю вам чистую правду. И когда я говорю, что не помню, то я действительно не помню. Это понятно, не так ли, учитывая обстоятельства?

Наступила долгая пауза. Затем Пьер Ленуар, молчавший с самого начала, властным жестом остановил диктофон, как будто заткнув рот своему коллеге.

— Все, инспектор Шарко. Вы можете идти.

Франк был удивлен таким внезапным прерыванием беседы и внезапным превосходством Ленуара над Кашаном. Он увидел покорный вид последнего и понял, что тридцатилетний мужчина был из того же теста, что и он сам: он был всего лишь молодым новичком, только осваивающим профессию.

Шарко не знал, чувствовать ли ему облегчение. Он остановился у двери. Обернулся перед тем, как уйти.

— Мы сможем продолжить расследование?

— Мы на одной стороне, инспектор Шарко, — ответил Ленуар, укладывая кассету рядом с другими в коробку. Что бы вы ни думали, мы наказываем злодеев, и важно, чтобы вы поймали виновных. Так что да, вы будете продолжать расследование. Но для Тьерри Броссара все кончено.

— Нет, вы не можете...

— Можем, инспектор. Мы даже обязаны. В помещении судебной полиции погиб человек, и нужен козел отпущения. Иначе вся система рухнет.

Шарко сжал кулаки так, что суставы побелели. Кашан улыбнулся ему гиенообразно, и Шарко захотелось врезать ему по лицу. Ленуар подошел и сам открыл дверь, заключив:

— С этого момента вами будет руководить Сильвио Сантуччи. Он первым встал на вашу сторону, когда пронюхал о вчерашнем фиаско. Похоже, дело, которое вы у него украли, должно было достаться ему. Удачи вам в дальнейшем, инспектор. Если все пойдет хорошо, вы больше о нас не услышите. По крайней мере, я вам этого желаю.

28

С момента звонка в офис с одного из телефонов больницы Флоранс была в растерянности. Она не была уверена, что правильно все поняла: на другом конце провода Эйнштейн рассказал ей о смерти Андре Эскремье в помещении 36, об IGPN, о допросах. Он попросил ее не возвращаться до обеда, пока все не уйдут.

Отец Дельфи умер в криминальной полиции? Самоубийство? Как могла произойти такая трагедия с такими профессионалами, как Тити или Глайв? Это было нереально...

Она еще несколько часов пробыла рядом с Дельфи, а затем, около полудня, отправилась на вокзал Орсе. Линия RER B проходила мимо больницы. Она села на первый поезд в сторону столицы и спряталась в конце вагона. Она замерзла, но не от температуры и сквозняков, а от слов Эйнштейна и, главное, от слов врача: сердце наполовину разрушено, язык черный и омертвевший. Она вспомнила гроб без царапин. Возможно ли, что молодую женщину похоронили, когда она была... мертва? Как мертвые могут воскреснуть? Флоранс ничего не понимала, но одно было ясно: в таком состоянии Дельфи не сможет ничего объяснить.

Инспектор вышла на остановке Saint-Michel-Notre-Dame, купила бутерброд с ветчиной и маслом и съела его по дороге к Quai des Orfèvres.

Это был очередной перекус на ходу, но ей было все равно. С начала бракоразводного процесса ее жизнь превратилась в кошмар. Она не спала, бросила уроки музыки, ела все подряд, по вечерам пила много вина в компании Сержа. А о сексуальной жизни и говорить не стоило... полная засуха.

То, что она увидела, придя в офис, заставило ее подумать, что это плохая шутка: Сантуччи стоял с маркером в руке перед доской, где обычно сидел ее босс. Эйнштейн, Шарко, Глайв и Серж стояли напротив него с лицами обвиняемых, которых, казалось, всю ночь провели в камере предварительного заключения.

Корсиканец улыбнулся ей в ответ. Но даже когда он улыбался, его борода легионера и шрам в форме серпа под правым глазом ничуть не смягчали его суровый вид.

— А, Феррио. Как раз вовремя. Проходи, садись.

Она вошла в комнату, не веря своим глазам.

— Я не в том кабинете? Где Тити?

— Наверное, домой ушел. Или, в крайнем случае, устраивается на верхнем этаже, где лежат трупы.

Этаж мертвых... Так сотрудники криминального розыска прозвали штаб, где толпилось более трехсот административных работников, выстроившихся за факсами и телефонами.

— Это шутка? — выпалила Флоранс.

Глайв в двух словах передал ей выводы IGPN. За ночь их расследование приняло катастрофический оборот. Они жили в кошмаре наяву. Флоранс опустилась на диван, ошеломленная: Тити, отстраненный от работы, выброшенный как грязная метла...

— У меня нет времени начинать все с нуля с моей группой, — сказал корсиканец. — Так что придется с этим жить. Мне это тоже не нравится, но что поделать. Мы раскроем это дело. И на этот раз без оплошностей.

— Без оплошностей? — прорычал Серж.