1991 - Франк Тилье

Пристегните ремни: Катрин Эскремье призналась нам, что два месяца назад их ограбили, пока они были на гольфе. Замки не взламывали, но кабинет нашего парня перевернули вверх дном, перерыли все книги в библиотеке, вытащили все ящики.

— Блядь... — вырвалось у Тити.

— Но знаете, что самое интересное? Этот ублюдок убедил свою жену не подавать заявление в полицию, сказав, что нет смысла впутывать в это полицию. Когда он узнал, что в прошлый вторник им придется давать показания в 36-м, он попросил жену не упоминать об ограблении. Вы думаете, как и я, откуда взялись фотографии?

Тьерри Броссар хотел только одного: снова броситься в бой.

— Молодцы, ребята, — сказал он, развернувшись и ускорив шаг.

Андре Эскремье не было пути назад, и он собирался сознаться. Глава группы ликовал: они его поймали.

Однако, когда он вошел в комнату для допросов, ему показалось, что он попал в фильм ужасов. Их подозреваемый бился в конвульсиях на полу, с белой пеной на губах. Шарко запаниковал и пытался переложить его в боковое безопасное положение. Тити пытался удержать ноги, которые с силой ударялись о ножки стола.

— Черт, Шарко! Что происходит?

— Он только что упал! Он хотел, чтобы я вернул ему фотографии. Я думал, что... что он сорвется. Но пока я их доставал, он что-то проглотил! Это длилось долю секунды!

Тити заметил стеклянную пробирку и пробку, которые скатились к мусорному ведру. Внутри остались маленькие черные зернышки.

— Это неправда... Не надо было отпускать его, черт возьми!

— Я не знал. Он спрятал пробирку в воротнике свитера, я...

Глайв присоединился к ним. Он опустился на колени, попытался вызвать рвоту и получил сильные укусы за указательный и средний пальцы. Он закричал, затем бросился к телефону, чтобы вызвать скорую. Тити был весь в поту. Он посмотрел Шарко прямо в глаза и проговорил сквозь зубы:

— Я один ушел оттуда. Только я, слышишь?

Эскремье продолжал корчиться и рычать. Наконец появился и Серж.

— Что... ?

— Глайв и Шарко были вместе, когда это произошло, — быстро повторил руководитель группы. Только я вышел, чтобы поговорить с тобой о краже.

Амандие заметил пробирку.

— Черт...

— Помните: я проверил их дом. Прямо перед тем, как он сел в машину.

Женщина уже была в своей машине с Шарко, она ничего не видела. Все ясно?

— Да, ты проверил в тот момент, — ответил Серж. Да, ты все проверил, с головы до ног...

В дверном проеме появились другие лица, в том числе лицо комиссара, и Тити замолчал. Шарко не понимал. Ему хотелось кричать, что это неправда, что никакого обыска не было, что он остался один с подозреваемым и что все это его вина, но его зрачки на полсекунды встретились со взглядом Глайва, и он понял, что их начальник думает так же, как Тити: ему нужно заткнуться.

Следующие тринадцать минут были чистым кошмаром. Когда, встревоженная шумом, Катрин Эскремье обнаружила сцену, она буквально рухнула.

Затем прибыли спасатели, запыхавшись, и сделали все возможное, чтобы вытащить Эскремье из беды. Им удалось вернуть его к жизни после первой остановки сердца. Титти же воспользовался окружающим шумом, чтобы поговорить с коллегами: они должны были согласовать версию событий.

— Из-за меня может умереть человек, — сказал Шарко, стоя в стороне от своего начальника. — Я не могу начать карьеру с лжи. Я готов взять на себя ответственность за то, что произошло.

— Речь не только о тебе. Мы не можем оставить последнего в группе одного, особенно в таком серьезном деле. Мы все несем ответственность. Мне плевать на твои переживания. Выполняй приказы. Мы держимся вместе. Мы защищаем семью.

Он оставил его там и пошел к остальным. Андре Эскремье умер в 1:12 в среду, 18 декабря, в кабинете Глайва, на пятом этаже дома № 36 на набережной Орфёвр, от повторной остановки сердца.

Через три часа появились два сотрудника генеральной инспекции национальной полиции.

26

Синеватый свет ламп в отделении неотложной помощи больницы Орсе. Свет, разбросанный по палатам, напоминал о корабле, терпящем бедствие посреди океана. И постоянный гул вентиляции, доносившийся от огромных котельных, расположенных где-то неподалеку.

Флоренс вышла покурить, укутавшись в толстую шерстяную куртку и шарф. Эти места всегда вызывали у нее депрессию. Запахи в пустых коридорах, провода в венах, желтые больные, бродящие в пижамах... Здесь врачи боролись, часто тщетно, с другой формой насилия, преступности — с болезнями, вирусами, раком.

Она посмотрела на тлеющий конец сигареты и подумала, что однажды и она тоже умрет. Как можно попозже. Нервно засмеявшись, она сделала последнюю долгую затяжку, прежде чем вернуться внутрь.

С прошлой ночи она не получала никаких известий от Тити и других. Ее звонки в офис остались без ответа. Почему? Что они обнаружили в колодце? Почему родители еще не пришли навестить дочь?

Проходя мимо телефонных будок в холле, она замерла. У нее был личный номер ее начальника. Но было шесть утра. У него была жена, дети и право на личную жизнь...

Она медленно поднялась на третий этаж и вошла в палату 319. Дельфи вернулась из бесконечной серии обследований два часа назад. Ей дали успокоительное, чтобы она могла отдохнуть.

Врачи не хотели ничего говорить, пока не получат все результаты, и просили ее набраться терпения. А кто может быть терпеливее полицейского? Флоранс устроилась в кресле слева от кровати и с грустью посмотрела на жертву. Это была уже не та молодая женщина с приятной внешностью, полная энергии и фантазии, которую описывали ее знакомые. Она выглядела так, будто только что вышла из концентрационного лагеря. У нее были черные глубокие круги под глазами, нос торчал, как лезвие ножа, а скулы выпирали из кожи. И Шарко оказался прав, когда говорил о сексуальных проблемах убийцы: Дельфи была тщательно выбрита, в том числе «внизу. - Без единого волоска с головы до ног.

Изнасилована с помощью фаллоимитаторов.

И, что самое страшное, похоронена заживо. Худшая из пыток.

Она, которая жаловалась на развод и на мужской шовинизм тупых копов из 36-го... Гребаный гнилой мир.

Она опустила веки. Гипнотический сигнал электрокардиографа погрузил ее в состояние летаргии. Она подумала о мелодиях скрипок — Вальсе №2 от Шостаковича, - Весна» из Четырех времен года Вивальди — забыла, что все плохо, и вздрогнув, открыла глаза, с